Чтение онлайн

Официальное расследование получило множество свидетельств того, что именно определенные категории вражеских подданных вызывали бесчинства толпы. Участники рабочих манифестаций имели при себе списки с адресами вражеских подданных. Они были составлены Московским купеческим обществом и являлись частью кампании по бойкоту подданных враждебных государств, включая натурализовавшихся иммигрантов вплоть до третьего поколения. Согласно свидетельским показаниям, это придало погрому «идейный» характер. Патриотический символизм и целенаправленный разрушительный порыв не давали возможности заинтересованным лицам легко доказать, что события были абсолютно неуправляемыми. Более того, на ранней стадии беспорядков толпа просто уничтожала имущество, а не грабила его, причем в некоторых случаях даже насильно отнимая у грабителей вещи и тут же уничтожая их на улицах. Статистика разрушений представляет, пожалуй, наиболее убедительные факты, говорящие о том, что в центре событий в основном оставались враждебные подданные (в самом широком понимании этой категории). Из 735 зарегистрированных обращений за возмещением ущерба после погрома лишь 90 поступило от российских подданных с русскими фамилиями{118}.

Беспорядки привели не только к серьезным материальным потерям, но и к идеологическим проблемам и стали значимым символом и явным источником разногласий в политическом дискурсе. Тот факт, что погром превратился в массовую схватку на улицах города, затронувшую русских наравне с иностранными подданными, был ключевым, т.к. указывал на возможность полного разрушения внутреннего порядка в государстве. Либералы и консерваторы с одинаковым страхом ожидали повторения пугачевщины — бесконтрольного, неуправляемого насилия темных масс. Пушкинские слова «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» появлялись в виде эпиграфа ко многим статьям и речам того времени {119} . Консерваторы и полицейские власти были склонны представлять московский погром как очередной вариант революции 1905 г, а либералы — как алгоритм для объяснения причин еврейских погромов, подтверждавший, что правительство вдохновляло, пассивно допускало или даже активно поощряло погромы [41] . В любом случае, если бы правительство действительно поддерживало погромное движение, это вызвало бы широкое осуждение его курса, т.к. вместо консолидации внутреннего единства и гражданского мира подобная политика способствовала бы внутреннему распаду и вызывала бы постоянные беспорядки. Письма, перехваченные военными цензорами, были полны комментариев о том, что московский погром походил на настоящую гражданскую войну или революцию {120} . Вскоре после погрома промышленник А.И. Путилов пришел к выводу: «Дни царской власти сочтены… Отныне революция неизбежна; она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача…, мятеж в Москве» {121} .

И все же в политических кругах допускалась возможность участия государственной власти в погроме. Либералы, члены умеренных партий и даже консерваторы в один голос обвиняли правительство. Так, известный представитель кадетской партии Ф.И. Родичев прямо заявил в Думе, что, если бы правительство не желало погрома, он бы не произошел{122}. Либерально настроенная Московская городская дума официально объявила, что виновны в произошедшем именно власти, т.к. погром был «подготовлен и организован заранее»{123}.

Но был ли московский погром организован властями? Это обвинение базировалось в основном на действиях властной фигуры, наделенной наибольшими полномочиями в пределах Москвы, — градоначальника Адрианова. Его действия во время погрома действительно вызывали подозрение. Он не смог принять превентивных мер 26 мая, а также не отдал приказа полиции о решительном применении силы во время событий на фабрике Шрадера 27 мая. Более того, появились свидетельства, что он пассивно наблюдал за погромом в процессе его развития. Журнал «Вестник Европы» отмечал, что Адрианова видели ведущим группу простонародья по улице; когда толпа остановилась напротив одного из магазинов, Адрианов, по имеющимся сведениям, сказал народу: «Он не немец, он русский. Идемте дальше». «Вестник Европы» с негодованием прокомментировал, что если бы владелец оказался немцем, то тогда главному представителю власти в Москве было бы позволительно грабить и громить{124}. До полуночи 28/29 мая не было издано ни одного приказа использовать войска или оружие для прекращения насилия, хотя погром продолжался уже третьи сутки, что стало причиной серьезных разрушений. Наконец появившийся в полночь приказ стал ответом на давление Московской городской думы. Во многих негодующих статьях и речах все это было представлено как доказательство того, что правительство заранее спланировало погром и приняло в нем участие{125}.

Как мог главный полицейский чин второго по величине города империи выказывать такой подход к вопросам государственного порядка? Пресса отвечала на этот вопрос прямо: Адрианов сочувствовал погрому. В поддержку данного утверждения многие газеты цитировали слова промышленника Н.И. Прохорова. Согласно его собственным показаниям, как только он услышал, что рабочие от мануфактуры Гюбнера движутся к его заводу, он в полдень 27 мая позвонил Адрианову и умолял его остановить толпу. На это Адрианов ответил, что, по его данным, толпа настроена мирно, а когда процессия несет портреты царя и поет «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя», он не может отдать приказ стрелять в нее или насильственно разгонять{126}.

Действия Адрианова вскоре заняли особое место в официальном расследовании, предпринятом не только для того, чтобы успокоить общественное мнение, но также и в ответ на требования некоторых возмущенных министров. Министр торговли и промышленности В.Н. Шаховской писал полные негодования письма Н.А. Маклакову и в Совет министров с требованием четкого публичного заявления со стороны МВД о том, что частная собственность всех подданных впредь будет гарантирована, и при этом особого указания, что оставшиеся на территории империи вражеские подданные будут защищены законом наравне с российскими. Осажденный письмами протеста от послов нейтральных и союзных государств, требующих компенсации своим гражданам, министр иностранных дел С.Д. Сазонов также потребовал подобного заявления. Уже 29 мая в Москву для расследования случившегося был направлен товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, а через несколько дней к нему присоединился другой видный чиновник МВД Н.П. Харламов с двумя помощниками. К 10 июня стало очевидно, что внутреннее расследование МВД никого не удовлетворит, и общее ведение расследования было поручено сенатору И.С. Крашенинникову, весьма уважаемому в судебных кругах чиновнику Он был наделен широкими полномочиями в проведении расследования, а его группа следователей работала независимо от министерств{127}.

4 июня, т.е. еще до того как началось расследование, Адрианов был отстранен от должности, а на следующий день отправили в отставку и Маклакова{128}. Появились подозрения, что в подготовке погрома участвовали крупные чиновники. Увольнение Маклакова было истолковано как завуалированное подтверждение того, что он тайно принимал участие в организации беспорядков, хотя, вероятнее всего, оно было вызвано другими причинами{129}.

Расследование продолжалось несколько месяцев в режиме строжайшей секретности. Лишь наиболее общие его выводы стали достоянием гласности, и только отдельные факты просочились в прессу. Даже не все члены Совета министров получили доступ к итоговому отчету {130} . [42] Секретность стала причиной появления в обществе различных домыслов и, как следствие, способствовала распространению того мнения, что правительство одобряло такого рода беспорядки.

Расследование пришло к следующему заключению: Адрианов и Севенард виновны в неисполнении служебного долга и в неспособности пресечь беспорядки на ранней стадии. Но имеющиеся обвинительные свидетельства против этих представителей власти существенно отличались от распространенных представлений о том, что высшие чиновники организовали или по крайней мере были замешаны в беспорядках{131}. Первым выводом расследования стало то, что не только Адрианов, но и МВД в целом разработали общую директиву, запрещавшую использование огнестрельного оружия для разгона уличных толп и позволявшую лишь в крайних случаях пускать в ход нагайки или применять силу в иных формах. Эта установка была отражена в серии циркуляров и широко распространена по каналам МВД во время вспышки демонстраций протеста и беспорядков против повышения цен в апреле 1915 г.{132} Среди основных причин народных выступлений, как предвоенных, так и продолжавшихся в течение первых девяти месяцев войны, было «чрезмерное использование силы полицией», а новая тактика МВД имела целью снижение числа подобных конфликтов{133}.

Эта установка помогает понять малообъяснимые на первый взгляд действия Адрианова и полиции во время беспорядков. Лишенная права открывать огонь, полиция быстро потеряла контроль над ситуацией, причем толпа чувствовала это, а возможно, и знала о запрете. Однако полиция все же далеко не бездействовала. Некоторые нижние чины, используя смекалку, в известной мере добивались успеха. Самым распространенным был следующий способ: заявлялось, что управляющие и немецкие рабочие магазина или фабрики, осажденных погромщиками, уже арестованы, затем их быстро уводили в участок для обеспечения безопасности. Другие полицейские предотвращали грабежи путем разъяснения погромщикам, что владелец или управляющий того или иного магазина — русский. Полиция также не стеснялась использовать силу в наиболее отчаянных ситуациях. Адрианов позволил пускать в ход нагайки и применять любые меры, кроме использования огнестрельного оружия, и полиция нередко пыталась вмешаться, что заканчивалось яростными ответными атаками погромщиков. В результате 68 полицейских были серьезно ранены до появления приказа стрелять по толпе{134}.

Адрианов не сомневался, что он сам, Юсупов и другие местные крупные чиновники могли бы разрядить напряженную ситуацию путем убеждения, уверяя толпы в том, что правительство само избавилось бы от вражеских подданных путем высылки и полицейских арестов. Это убеждение заставило его ездить по городу и появляться на улицах перед народом, но не в качестве предводителя мятежа, как утверждали многие очевидцы.

Почему же Адрианов с таким упорством запрещал открывать огонь? Стрельба по толпе, состоящей в большинстве своем из женщин, подростков или вдов, чьи родственники находились или уже погибли на фронте, очевидно, справедливо рассматривалась градоначальником как очень серьезный и политически рискованный шаг. Однако когда в 2 часа дня 28 мая начались крупномасштабные беспорядки, подход Адрианова начал казаться все более неприемлемым. К вечеру стало ясно, что город охвачен всеобщими беспорядками, которые описывались свидетелями как пролог гражданской войны, но даже тогда Адрианов не отдал приказа полиции стрелять и отклонил предложение Оболешева ввести в город войска. Ответ градоначальника, в передаче Оболешева, вносит некоторую ясность в мотивацию его решений. Адрианов с чувством воскликнул, что он «не новичок в таких делах» и что он успешно подавил несколько выступлений в 1905 г. Адрианов был твердо уверен, что, если полиция начнет стрелять по толпе, это только обострит конфликт и приведет к полномасштабному восстанию или даже революции{135}. Он также знал, что московский гарнизон был укомплектован малообученными новобранцами, а многие солдаты-отпускники на тот момент уже участвовали в грабежах. Кроме того, он вовсе не был уверен в том, что войска подчинятся приказу стрелять по толпе. Письма солдат гарнизона, перехваченные военной цензурой, подтверждали, что его опасения на этот счет нельзя приписать параноидальным настроениям{136}. Поэтому не удивительно, что официальный доклад о погроме держался в строжайшем секрете. Он выявил не силу власти, управляющей погромами, а слабеющее неэффективное государство, неспособное контролировать положение в городах, охваченное страхом того, что ситуация может выйти из-под контроля и погрузить все во всеобщий хаос или перерасти в революцию.