Чтение онлайн

Сообщения о забастовках, требующих устранения немцев с фабрик, а также о небольших манифестациях приходили со всей страны спустя еще несколько недель после погрома. На фабрике Эдуарда Штолля, частично разгромленной во время беспорядков, все 250 рабочих подписали петицию, содержавшую требование уволить двух оставшихся на заводе рабочих, носивших немецкие фамилии{156}. Последние являлись российскими подданными, один с 1862 г., а другой был потомком иммигранта, получившим российское подданство в 1711 г. Их уволили для предотвращения забастовки. Хотя управляющий Юлий Штолль был российским подданным, МВД боялось возобновления беспорядков на заводе уже через две недели после московского погрома. В письме Совету министров с требованием ликвидации предприятия (хотя формально оно не подпадало под существующие ограничительные законы) МВД ссылалось на жандармский отчет о студенте, который смущал пассажиров трамвая рассказами о том, что Штолль — немец, и если будут продолжаться поражения на фронте, на заводе начнутся беспорядки. Позже Комитет по борьбе с немецким засильем постановил, что управляющий должен быть уволен в интересах сохранения общественного порядка, несмотря на то что он не подпадает под действующие репрессивные законодательные положения{157}.

Напряженность не спадала не только в Москве. В Екатеринославе жандармы раскрыли целую «организацию» по преследованию «немцев» на русско-бельгийском металлургическом заводе. В серии анонимных доносов утверждалось, что управляющий завода Шлюпп прикрывает активный шпионаж в пользу Германии своим швейцарским гражданством. К тому же жандармы конфисковали «воззвание рабочих партий», распространявшееся среди рабочих и объявлявшее, что пришло время выкинуть немцев-шпионов с завода, не считаясь с мнением инженеров или руководства, даже если для этого нужно будет обратиться к самому Верховному главнокомандующему Николаю Николаевичу{158}.

В Казани агитация против враждебных подданных стала такой настойчивой, что губернатор приказал временно закрыть все магазины, владельцами которых были подданные Центральных держав или российско-подданные немцы{159}. В Киеве, Казани и других городах распространялись слухи о приближающихся массовых немецких и еврейских погромах{160}. Жандармские отчеты из Петрограда на протяжении всего лета 1915 г. отмечали, что подданные враждебных государств обвиняются в каждом пожаре или взрыве на фабриках{161}. Начальник Самарского губернского жандармского управления докладывал, что по всему городу рабочие собирают подписи под петициями с требованием увольнения всех управляющих и мастеров, являющихся вражескими подданными. В случае неудовлетворения своих требований рабочие грозили учинить массовые беспорядки, забастовки и насилие. Самарский губернатор ответил приказом об увольнении нескольких рабочих и служащих, а также увеличением состава полиции в городе на 140 человек. Однако он боялся, что сделал слишком мало для сохранения спокойствия в деревне, где напряженность взаимоотношений русских крестьян, немецких фермеров-колонистов и выселенцев была очень велика. Архангельский губернатор докладывал, что один из городских жандармов был уличен в планировании погрома иностранцев и немцев, и только аресты подозреваемых в сговоре помогли предотвратить крупный погром{162}.

Даже несмотря на жесткие меры, предпринятые полицией, в Астрахани 9—10 сентября все же произошел массовый погром, направленный против иностранных подданных, в результате которого было разграблено несколько больших магазинов, владельцами которых были немцы. Лишь аресты более ста человек помогли подавить выступления, которые, несмотря на вмешательство полиции, продолжались два дня{163}. Отчеты жандармов второй половины 1915, а также 1916 гг. указывали на то, что без энергичных мер, предпринятых полицией, летом и осенью 1915 г. в Астрахани регулярно случались бы события, схожие с московскими{164}.

Однако наиболее успешными акциями по предотвращению беспорядков и погромов стало большое количество превентивных увольнений и высылок вражеских подданных. Отчасти это делалось по приказу местных властей. Но зачастую работодатели увольняли иностранцев в ответ на давление со стороны рабочих. Очевидно, что по всей стране проходила широкомасштабная чистка общества от иностранцев, хотя масштаб ее крайне сложно измерить. Все добровольные и прогрессиональные организации приняли резолюции, которые отменяли членство для вражеских подданных и исключали последних из числа действительных членов. Например, в начале 1915 г. театральные и музыкальные труппы по всей стране исключили из своего состава лиц немецкого происхождения{165}. Требования бастующих рабочих об увольнении подданных враждебных государств часто удовлетворялись немедленно{166}. В сентябре 1915 г., еще до того как Болгария официально вступила в войну, по всей России и особенно Украине проходили столь массовые увольнения болгар, что правительство вынуждено было неоднократно заявлять, что такие увольнения незаконны{167}.

В течение 1915 и 1916 гг. слухи и порождаемая ими социальная напряженность сосредоточились на российских подданных, носящих немецкие фамилии и занимающих значительное положение в коммерции, а также ответственные посты в армии, правительстве и судебной системе{168}. Увольнения отдельных заметных лиц с немецкими фамилиями из государственных учреждений только обострили слухи об измене, гнездящейся на самом верху. Например, в Москве за месяц до беспорядков полковник А. Модль был атакован на улице во время спонтанной манифестации после очередного повышения цен и закидан камнями толпой, кричащей «Бей немца!» (хотя он был выходцем из Франции). Вместо того чтобы сделать публичное заявление, осуждающее действия толпы, власти уволили Модля и еще одного из главных помощников градоначальника, объяснив свои действия тем, что невозможно оставить на посту высших полицейских чиновников, потерявших доверие народа из-за своих иностранных фамилий{169}. Один из свидетелей показывал, что во время московских беспорядков было много возмущений по адресу «немца» Владимира Карловича Саблера, занимавшего пост обер-прокурора Святейшего Синода. У московской синодальной конторы прошла крупная манифестация, требующая увольнения «немца»{170}.

Губернаторы ряда губерний увольняли служащих с немецкими фамилиями, а чиновники с иными иностранными фамилиями повсеместно попадали под сильное и постоянное общественное давление [52] . Типичным был случай Эмиля Штемпеля, который работал экспертом-юристом в Министерстве юстиции на протяжении десяти лет. Он предоставил письма с положительными характеристиками от многих вышестоящих лиц, удостоверяющих его значимость как специалиста для московского прокурорского надзора, однако его увольнение не было отменено министром юстиции из-за более позднего германского подданства Штемпеля (он стал российским подданным в 1881 г.) {171} . [53]

Полиция и либеральные политики были обеспокоены тем, что официальная кампания против немецкого засилья порождала «погромную атмосферу» не только на фабриках и в городах, но также среди солдат и крестьян. Доклады о том, что такие настроения просачиваются в армию, вызывали определенное беспокойство. Жандармы выражали тревогу, что нижние чины положительно отнеслись к московскому погрому. Например, солдат К.И. Воган писал, что, когда солдаты прочитали в газетах о беспорядках в Москве, они говорили: «Слава Богу, наконец-то народ нас поддерживает»{172}. По имевшимся достоверным сведениям, в июне 1915 г. солдаты 177-го батальона, входящего в состав гарнизона Новгорода, выражали сильное неудовольствие деятельностью все еще остающихся в России немецких «шпионов». Судя по отчетам жандармов, на своих сходках они говорили, что погром немцев в Петрограде может начаться со дня на день, а так как войска сочувствовали погромщикам, полиция опасалась, что мятеж может распространиться на все города империи. На одной из встреч солдаты решили стрелять в командующего гарнизоном и губернатора, если они прикажут усмирять народ для предотвращения планируемого в Новгороде погрома{173}.

Московские беспорядки четко иллюстрируют дилемму власти и социальную напряженность, с которыми столкнулось правительство во время войны. Тотальная война требовала беспрецедентной мобилизации всех сил страны и повышала значимость и безотлагательность требований сделать имперское государство более национальным. Но московский погром показал, насколько изменчивой и дестабилизирующей может стать «патриотическая» кампания против вражеских подданных, наглядно продемонстрировав опасность сползания имперского государства в хаос неудержимого межнационального и классового насилия. Некоторые чиновники правильно понимали данную проблему и убеждали остановить кампанию против подданных враждебных государств, но большинство протестующих к осени 1915 г. были смещены со значимых постов в правительстве и заменены чиновниками, поддерживающими всеобъемлющую репрессивно-ограничительную политику.

Широко распространенное враждебное отношение к подданным неприятельских государств достигало пика в вопросе о решающей роли отдельных иностранцев и целых национальных меньшинств в модернизации экономики империи. Так как деятельность вражеских подданных, и особенно немцев, составляла большую часть непосредственного иностранного участия в имперской экономике и значительную долю всей передовой экономической деятельности в империи, пропагандистская кампания против них имела чрезвычайно широкие и далекоидущие последствия. Сначала правительство действовало осторожно, но в конце концов одобрило националистическую программу и начало претворять ее в жизнь с целью освобождения России и государственного аппарата от иностранного влияния, тем самым выходя за рамки временных мер и стремясь к систематическому и долговременному ослаблению роли немецкого и вообще иностранного предпринимательства в экономической жизни империи. Эта шовинистическая кампания показывает, насколько сильно старый режим тем самым подрывал основы, защищавшие частную собственность и правопорядок, и способствовал обострению социальной напряженности на уровне как классовых, так и национальных отношений, хотя стремился лишь к тому, чтобы в военное время создать российскую национальную экономику.

Для понимания степени накала страстей и общественного резонанса, вызванного кампанией военного времени против вражеских подданных в экономике, необходимо дать краткий обзор роли иностранцев и нерусских коммерческих диаспор в модернизации имперской экономики. Индустриализация Российской империи конца XIX — начала XX в. совершалась при участии большого числа иностранных предпринимателей, специалистов, рабочих, а также за счет значительного притока иностранного капитала. В большинстве исследований, посвященных иностранному участию в экономике России, особое внимание уделяется именно поразительному количеству привлеченного иностранного капитала. Между 1893 и 1914 гг. иностранные инвестиции составляли примерно половину всего вновь привлеченного капитала в производственных акционерных компаниях, а в 1914 г. иностранцам принадлежало по меньшей мере 40% совокупного акционерного капитала торгово-промышленных предприятий, действовавших в России{174}. Среди противников России в Первой мировой войне на долю Германии приходилась наибольшая часть иностранного капитала (20% всех прямых иностранных инвестиций в 1914 г.). В 1914 г. в России насчитывалось 29 акционерных предприятий с капиталом в 38,5 млн. руб., а также 256 неакционерных фирм с совокупным капиталом в 42 млн. руб., основанных по германским законам и полностью принадлежавших германским подданным{175}. Австрийские подданные, хотя и весьма многочисленные в России, были менее активны, а их инвестиционные вложения менее значительны. Роль Турции и Болгарии в передовой экономической деятельности была довольно слабой. Таким образом, во время войны враждебное отношение вызывали преимущественно немцы.