Чтение онлайн

«Это он передал вам археометр?»

«Нет, у меня уже был свой. Мне привезли археометр из Парижа. Там есть Институт ритма. В Институте ритма давно уже ведется большая работа по гармонизации всего сущего. Человек, с которым я случайно познакомился, знал об этом. Да, да, его зовут гражданин Колушкин, совершенно правильно, он приходил ко мне позже. Он многое знал об Универсальной Схеме, – у профессора, как у школьника, горели распухшие от ударов уши. – Работа с Универсальной Схемой позволяет понимать движение и развитие духа и материи. Числа – суть созерцаемые идеи, эйдосы. Они – силы, выступающие посредниками между видимыми и невидимыми планами вселенной. В этом смысле Отто Шпенглер был прав: «Именами и числами человеческое понимание приобретет власть над миром».

«Заткнись и отвечай только на заданные вопросы!»

«Хорошо. Я буду отвечать только на заданные вопросы».

«Зачем вы хотели поставить радиостанцию в Лхасе и в Шамбале?»

«Чтобы передавать свободным и угнетенным народам слова воплощенных вождей».

«Бухарина и Зиновьева? Рыкова и Троцкого? Я еще кого-то упустил? Перечислите поименно».

«Я не знаю… Не решаюсь сказать… Все у нас… у вас… так быстро меняется, – профессор Одинец-Левкин поправил очки, в глазах его появилась страшная растерянность. – Пока я находился в экспедиции, многие из тех, с кем я беседовал, исчезли. Даже те, о ком и думать нельзя…»

«Ладно. Предположим, вы дошли до Шамбалы, – негромко произнес майор, отгоняя мысли о сержанте Дронове, которого, пожалуй, стоило опасаться. – Значит, радиостанция, поставленная в Стране счастливых, вещала бы от имени выявленных нами врагов народа?»

«Право, не знаю. Я только ищу путь».

«Почему на поиски Шамбалы направили именно вас?»

«Я ученый человек, но из простой семьи. Мои родители сочувствовали народникам».

«При обыске в вашей квартире нашли много патронов. Зачем вам столько?»

«Для порешения различных животных в пустынях Азии».

«Не исключая и человека?»

«Если обстоятельства к тому понудят».

«Но начать стрельбу вы намеревались в Москве?»

Профессор понял намек. Когда хотят убить собаку, говорят, что она бешеная.

Майор Каганов тоже все понял. Мысли профессора не были для него тайной. Правда, кричать он не стал. Истинного соцвреда криком не проймешь. А профессор Одинец-Левкин – истинный соцвред. Сегодня, милая Альвина, сирени отцветает куст. Майор бормотал про себя запавшую в память строку и молча смотрел на профессора. Лиса уже проснулась… Она не знает, где сейчас находится ее отец… Она представить себе не может, что я, именно я, ее самый близкий друг, возлюбленный, так это называется в ее кругу, каждый день по многу часов провожу с соцвредом – ее отцом. Хитрая зловредная бестия, посмотрел он на профессора. Выглядит жалко, но умен, присутствия духа не теряет. Посвящен. Видит себя архатом – достойным. Как мудрый Арья, мечтает освободиться от перевоплощений. Ради этого, только ради этого, такие типы, как сидящий перед столом профессор Одинец-Левкин, готовы травить народ идейными ядами, убивать любимых вождей, обманывать партию, продавать землю иностранным хозяйчикам. Они думают, что вступили на последнюю и высшую тропу, а потому свободны. Думают, что видят глазами сердца.

Майор раскрыл тонкую папочку.

Выписки из писем, отчеты сексотов, протоколы допросов.

Вот цитата. Взята из рассуждений мадам Блаватской – темной теософки, многие и многие годы умножавшей в народе невежество. «Никогда человечество не задумывалось над явлением жизни архата. Принято видеть архата в области облачной. Рекорды мышления ужасны и смешны. Истинно, Мы, братья человечества, не узнаем себя в представлениях человеческих. Наши облики так фантастичны, что Мы думаем порой, что если бы люди переменили свою фантазию на противоположную, только тогда наши изображения приняли бы верную форму». Сказано точно. Самый верный, самый узнаваемый облик врага народа – ядовитая змея или пес смердящий. Лиса – чудо, она милая, она сама нежность, но ведь и она написала заявление в органы, когда честный, въехавший в квартиру профессора сотрудник НКВД по-своему распорядился некоторыми находившимися там вещами. «Плоский чемодан типа «глоб-троттер» с инициалами… Индусское бронзовое божество… Слоны чугунные… Продал часть мебели, а остаток отдал мне неохотно… Пропало фунта четыре серебряных вещей, которые хранились в сундуке… Еще он взял дверной ковер без моего согласия и отцовскую лампу в восточном вкусе, а из шкатулки пропало голубое эмалевое ожерелье. Недавно, когда я рассказывала знакомому об этом ожерелье, то он заявил, что видел это ожерелье у одной киноартистки…»

Растерявшиеся, не понимающие мира люди.

Живут в уплотненных квартирах, продают вещи.

И при этом пишут, что «архат, идя к высшим мирам, беспределен во всех проявлениях». Ну да, беспределен. Если этого архата правильно прижать, он легко впадает в ничтожество.

Глядя на профессора Одинца-Левкина, майор Каганов старался не думать о его дочери, но не мог, не мог. Опасная нежность заливала его сердце сладким туманом. Лиса верит, в чистоте и наивности своей она убеждена в том, что отец скоро вернется. Отец ведь и раньше исчезал внезапно. Лиса убеждена, что он уехал просто по делам. А профессора взяли в парикмахерской, цирюльники знают, о чем клиентам болтать не следует. «Отец у меня странный, да?» Конечно. Каким еще может быть соцвред? Майор Каганов старался не думать о Лисе, и не мог, не мог. Она, наверное, уже проснулась… Она тоже думает о нем… Целовать голое плечо, гладить волосы… Как много нежности можно услышать в отрывистом шепоте… Невозможно понять, как слизняки, вроде этого «профессора», могут порождать волшебство?

Сегодня, милая Альвина, сирени расцветает куст…

Рассуждения сержанта Дронова не сильно умны, но в одном сержант прав: вся эта старая профессура – сплошные сорняки. Мощно и густо проросли они все социальные слои, обвили корнями общество. Их выкашивают, их выдергивают, их выжигают, они отрастают вновь. Человек, написавший стишки про Альвину, тоже был профессором. И тоже, как Одинец-Левкин, считал свой арест ужасной ошибкой. Предположение совершенно не материалистическое. Когда ему предъявили обвинение в принадлежности к «трудовой крестьянской партии», он только рассмеялся: «Да нет такой партии. Совсем нет. Я просто ее придумал».

«Раз придумали, значит есть такая партия».

«Да нет же! Я придумал ее для удобства, чтобы легче было размышлять. Я написал книжку о будущем. Там же прямо указано – это фантастическая книжка. В ней я попробовал представить, как сложилась бы жизнь, приди к власти в стране крестьяне, а не твердый пролетариат».

«Значит, вы эсер?»

«Помилуйте! Я ученый».

«У вас, наверное, широкий круг учеников и коллег?»

«Разумеется. У меня много учеников и последователей».

«Многие, наверное, могут подтвердить вашу порядочность?»

«Разумеется, – совсем успокоился арестованный. – Обратитесь к любому!»

«Ну, скажем, доцент Томский. Он считает вас вполне порядочным человеком?»

«Ни минуты в том не сомневаюсь!»

«Ладно. Вот его показания. – Майор вынул из папки три тетрадных листа, исписанных мелким, почти бисерным почерком. – «Невыносимый брюзга, отрицающий мировую роль пролетариата… Издевался над идеей диктатуры пролетариата… Пытался завербовать меня в антисоветскую трудовую крестьянскую партию…»

«Это он обо мне? Там так написано?»

«Взгляните сами. Вы узнаете этот почерк?»

«Узнаю, да… – ужаснулся профессор, на свою голову писавший еще и фантастические книжки. – Но этого не может быть! Его заставили!»

«Доцент Томский ссылается на личные разговоры с вами».

«Но это же личные разговоры! Вы сами говорите, личные. Никто, кроме нас, этого не слышал и не мог слышать!»

«Когда известный профессор разговаривает с доцентом, пусть даже просто за домашним столом, их разговоры перестают быть личными».

«А профессор Сотников? Вы его спрашивали? Он мой друг, мы дружим домами».

«Профессор Сотников недвусмысленно указал на ряд ваших высказываний абсолютно контрреволюционного толка».

«О боже! А лаборант Пшеничный? А доктор Калюжный? Аспирант Устинов? Я всегда их поддерживал. Даже материально».

«Они ничего не отрицают».

«Вот видите, не отрицают!»

«Они ничего не отрицают, – пояснил майор, – но показывают, что вы активно пытались сформировать из них банду политических убийц. – Майор Каганов понимающе улыбнулся: – Да вы не волнуйтесь. Вы подумайте хорошенько. Должен же быть у вас товарищ, который в принципе не способен солгать».