Чтение онлайн

При дворе образовалась своего рода «партия действия» во главе с Александром Александровичем. К ней принадлежали К. П. Победоносцев, великий князь Константин Николаевич и императрица Мария Александровна. Они настаивали на войне с Турцией во имя освобождения братьев славян, считая, что это приведет к «единению царя с народом» и укрепит царизм в борьбе с растущим революционным движением.

За войну особенно ратовали панслависты. Осуждая колебания правительства, они требовали проведения более жесткого курса в отношении Османской империи, выступали с далеко идущими захватническими планами на Балканах. Лидер славянофилов И. С. Аксаков в речи в июне 1876 г. в Москве заявил: «Братья наши в Турции должны быть освобождены; сама Турция должна прекратить существование. Россия имеет право занять Константинополь, так как свобода проливов для нее — вопрос жизненной важности» [54] .

Но в правящих кругах сознавали, что для осуществления панславистских планов у России нет ни сил, ни союзников. В 70-х годах XIX в. в силу слабости и международной изоляции царизм не помышлял о захвате проливов и Константинополя. Он стремился лишь вернуть утерянное в результате поражения в Крымской войне, укрепить свое влияние на Балканах. И правительство Александра II открыто заявило, что у него нет никаких захватнических планов на Балканском полуострове.

Русский посол в Турции Н. П. Игнатьев считал, что восточная политика России должна быть направлена на полную отмену Парижского договора, обеспечение для русских судов свободного выхода в Средиземное море, русский контроль над Константинополем и проливами путем образования на Балканах самостоятельных государств, связанных с Россией политическим и торговым договорами. Поскольку прямой захват Константинополя и проливов повлек бы за собой большие жертвы, Игнатьев считал целесообразным временно «отказаться от мысли открытого господства на Босфоре» [55] . В одном из писем к русскому послу в Лондоне П. А. Шувалову канцлер А. М. Горчаков сообщал, что у русского правительства для захвата Суэца и Египта нет «ни интереса, ни желания, ни средств», а Константинополь и проливы «в данный момент… также недоступны нам» [56] .

Интересы России в ближневосточном вопросе сталкивались с интересами других великих держав. Против укрепления царизма на Балканах решительно выступила Англия, видя в этом угрозу своей колониальной политике. Английское правительство стремилось любой ценой не допустить Россию к Константинополю и проливам, воспрепятствовать свободному выходу России в Средиземное море. Оно выступало непримиримым врагом свободы и независимости балканских славян, всеми способами пыталось помешать их политическому освобождению. ярым проводником этой реакционной политики был английский посол в Константинополе Генри Эллиот. В депеше министру иностранных дел Дерби он так объяснял свою деятельность: «На обвинение, что я слепой сторонник турок, только отвечу, что никогда не руководствовался сентиментальной любовью к ним, а только твердым намерением всеми силами поддерживать интересы Великобритании» [57] . По признанию другого английского политического деятеля — герцога Аргайльского, Англия проводила политику поддержки Турции потому, что стремилась разрушить всякие возможные планы России относительно проливов. «Туркам должно было быть вполне ясно, — писал он, — что мы действовали, не забывая о собственных интересах и желая остановить какой бы то ни было ценой надвигающуюся мощь России» [58] .

Английские капиталисты оказывали Порте большую материальную и военную помощь: доставлялось новейшее вооружение, направлялись инструкторы в армию и флот. В декабре 1876 г. в вооруженных силах Турции числилось 70 английских офицеров и 300 матросов. Преследуя захватнические цели, англичане всячески старались убедить турок, что единственным тормозом для возрождения и процветания их страны является одна Россия, что именно она якобы «устраивает волнения в балканских провинциях, чтобы вернее прибрать их к своим рукам и понасажать туда исправников и казаков с нагайками» [59] .

Политика России на Балканах встретила противодействие и других западных держав. Большой интерес к ближневосточному вопросу проявляла Австро-Венгрия. Свое поражение в австро-прусской войне 1866 г. Габсбурги стремились компенсировать активной захватнической политикой на Балканах, рассчитывая расширить свою империю за счет южнославянских земель и выйти к Эгейскому морю. По выражению В. И. Ленина, «Австрия десятилетия шла на Балканы, чтобы там душить…» [60] . Предметом ее захватнических вожделений были Босния и Герцеговина, поэтому образование на Балканах самостоятельных государств и укрепление позиций России в этом районе было для нее крайне нежелательно.

Большую роль в обострении ближневосточного кризиса играла Германская империя — новое милитаристское государство, образовавшееся в результате победоносных войн Пруссии против Австро-Венгрии и Франции. Вдохновителем агрессивной политики германской буржуазии и юнкеров-помещиков был канцлер О. Бисмарк, всеми средствами добивавшийся установления германской гегемонии в Европе. Бисмарк понимал, что этого нельзя достигнуть, не поставив еще раз на колени Францию, мечтавшую о реванше за поражение в войне 1870–1871 гг. Подготовляя превентивную войну с Францией, Германия стремилась изолировать ее от России и Австро-Венгрии. Как только разразился ближневосточный кризис, германские правящие круги, внешне соблюдая нейтралитет, приложили немало усилий, чтобы столкнуть Россию с Турцией, Англией и Австро-Венгрией и тем самым получить свободу действий в отношении Франции. В разговоре с Н. П. Игнатьевым Бисмарк «сулил полную поддержку свою России в восточном вопросе, не только дипломатическую, но и материальную, войском и деньгами, если только мы предоставим Германии беспрепятственно расправиться с Францией. Не остается никакого сомнения в том, что Бисмарк точит зубы на эту ненавистную для него Францию; ему хочется доконать ее, пока еще она не окрепла и пока в Германии еще не остыл воинственный пыл» [61] . О намерении правительства Германии в период ближневосточного кризиса изолировать Францию от ее возможных союзников, в первую очередь от России, писал в своих мемуарах и германский посол в Петербурге Швейдниц: «Я понял, что мое правительство рассматривает турецкие неурядицы никак не в смысле гуманности и хозяйственной целесообразности, а хочет использовать их в чисто политических видах, а именно создать такую группировку держав, которая на долгое время исключила бы возможность образования цепи европейских соглашений или коалиций, враждебных для нее» [62] .

Германские дипломаты настойчиво внушали царскому правительству мысль, что для России создались самые благоприятные условия решить восточный вопрос в свою пользу. «Настоящая эпоха, — говорил Бисмарк русскому дипломату Шувалову, — есть самая выгодная для России, чтобы распорядиться Турцией совершенно по своему усмотрению» [63] . Провоцируя Россию на войну с Турцией, Германия отнюдь не была безразлична к усилению русского влияния на Балканах, рассчитывая использовать восточный кризис не только для завоевания европейской гегемонии, но и для укрепления своего влияния на Ближнем Востоке. По замыслам германских правителей проводником германского влияния на Ближнем Востоке должна была стать Австро-Венгрия. Русскими посол в Константинополе Н. П. Игнатьев, хорошо разбиравшийся в интригах и уловках германской и австрийской дипломатии, так оценивал балканскую политику Бисмарка: «Князь же Бисмарк имел в виду поставить Австро-Венгрию и, по возможности, и Россию в свою зависимость, вытолкав на Балканский полуостров первую настолько, чтобы впредь разрешение восточного вопроса, в нашем смысле, было немыслимо и невозможно… без предварительной сделки между этими двумя державами при неизбежном посредничестве Германии и в ущерб, конечно, русско-славянским интересам» [64] . Германский канцлер хладнокровно и обдуманно проводил политику на обострение ближневосточного кризиса, на разжигание англо-русских и русско-австрийских противоречий.

Франция в восточном вопросе придерживалась осторожной политики. Имея крупные капиталовложения в Турции, она выступала за сохранение целостной Османской империи. Однако Франция не могла существенно повлиять на исход кризиса: постоянная угроза со стороны Германии заставляла ее лавировать между Англией и Россией. Поддерживая то одну, то другую сторону, она стремилась не допустить войны на Ближнем Востоке, так как при любом исходе французским интересам был бы нанесен ущерб.

Таким образом, правящие круги западных стран были заинтересованы в сохранении прогнившей Османской империи, чтобы увековечить угнетение балканских народов. Западные державы стремились использовать Порту не только как выгодный рынок для вывоза товаров и размещения капиталов, но и как важный плацдарм для постоянной военной угрозы России. Непримиримость интересов великих держав в восточном вопросе сыграла решающую роль в возникновении русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

В начале ближневосточного кризиса царское правительство надеялось достигнуть своих целей мирными, дипломатическими средствами. Министр иностранных дел (канцлер) А. М. Горчаков, военный министр Д. А. Милютин, министр внутренних дел А. Е. Тимашев, министр финансов М. Х. Рейтерн и другие решительно высказывались против войны. Их мнение разделял и Александр II. Считалось, что война пагубно скажется на международном и внутреннем положении страны. «Может выйти то же, что было в Крымскую войну, — писал Милютин, — опять вся Европа опрокинется на нас» [65] . Было решено в первую очередь сделать попытку договориться с Габсбургами. Реакционные круги обеих держав объединяло стремление потушить пожар народной революции в Герцеговине и Боснии, не дать ему распространиться на другие страны Балканского полуострова. Всеобщее восстание балканских народов против национального и социального гнета турецких феодалов могло оказать революционизирующее воздействие на трудящиеся массы России и Австро-Венгрии. Русское правительство предложило совместно потребовать от Порты предоставить славянам автономию. Австро-Венгрия выдвинула собственную программу умиротворения восставших провинций: провести в Боснии и Герцеговине лишь незначительные административные реформы. Повстанцы решительно заявили, что они не сложат оружия до вывода турецких войск. «Народ, — заявили представители Герцеговины, — не может принять план, в котором нет ни слова о настоящей свободе» [66] .

Русское правительство настояло, чтобы балканский вопрос был обсужден на совещании стран, входивших в Союз трех императоров [67] . Совещание состоялось в мае 1876 г. в Берлине. Россия продолжала настаивать на предоставлении восставшим славянам автономии. В ходе обсуждений был выработан так называемый Берлинский меморандум, отвечавший в основном австрийской программе урегулирования ближневосточного кризиса. К нему присоединились Франция и Италия, но Англия его отвергла. Так, попытка царской дипломатии добиться от Порты уступок в пользу восставших, опираясь на Союз трех императоров, также не увенчалась успехом.

Русская дипломатия предприняла новые попытки к мирному урегулированию кризиса. Пользовавшийся большим влиянием в правительстве министр иностранных дел A. М. Горчаков настаивал на согласовании восточной политики России с Австро-Венгрией и Германией. 8 (20) июля в Рейхштадте (Чехия) Александр II встретился с австрийским императором Францем-Иосифом, чтобы выработать общую позицию в балканском вопросе в связи с сербо-черногорско-турецкой войной. Стороны договорились воздержаться от вмешательства в события на Балканах. Одновременно было решено, что, если обстановка вынудит их отказаться от принципа невмешательства, они будут действовать совместно и по взаимной договоренности. Соглашением предусматривалось, что в случае поражения Сербии обе державы должны потребовать от Порты восстановления ее довоенного статута, а в случае поражения Турции — добиваться полной автономии Боснии, Герцеговины и Черногории и расширения прав Сербии и Румынии. Рейхштадтские переговоры не устраняли русско-австрийских противоречий в восточном вопросе. Обе стороны стремились использовать обстановку для укрепления влияния на Балканах.