Чтение онлайн

Тогда же Ленин убеждает большевистских лидеров, сопротивляющихся этой идее, что для спасения революции необходимо заключить мирный договор с центрально-европейскими державами. Подписание Брест-Литовского мира 3 марта 1918 г. привело к потере Россией 800 тыс. кв. км территорий (Польши, Финляндии, Прибалтийских стран, Украины) с населением 60 млн человек; тогда же России приходится передать османам Карс, Батум и Ардаган. Потери значительные, однако Ленин считает их временными, будучи убежден, что грядущая в Европе революция вскоре отменит все договоренности. Условия Брест-Литовского мира действительно были объявлены не подлежащими исполнению из-за окончательного поражения центрально-европейских держав в ноябре того же года. Но для России они имели серьезные последствия, так как победители в Первой мировой признали независимость Польши, Финляндии, Литвы, Эстонии и Латвии, принятых в 1919 г. в Лигу наций в качестве независимых государств. Россия погружается в жестокую Гражданскую войну между большевистской властью и некоторыми из ее бывших друзей, а также контрреволюционными силами – отрядами бывшей царской армии, которые, пережив период неразберихи и разобщенности, смогли начиная с 1918 г. организоваться в регулярные соединения. Следует добавить, что в это же время против былого главенства России выступили различные «национальные» движения, и большевистская власть использовала это для проведения своей новой политики. Донские, кубанские, терские казаки восприняли ситуацию как возможность вернуть свои былые свободы, на Украине Киевская Рада провозглашает независимость, в то время как появившиеся в Харькове политические противники Рады присоединились к большевикам. Ставшая независимой, согласно условиям Брест-Литовского мира, Украина – фактически оккупированная немецкими войсками – хаотично следует за своими атаманами Скоропадским и Петлюрой. В мае 1918 г. о своей независимости заявляют Грузия, Армения и Азербайджан. Похожая картина наблюдается на примере крымских татар, в Восточной Сибири, в Средней Азии, среди башкир и киргизов. К этим проявлениям национальных настроений следует добавить мощные крестьянские восстания, самым известным из которых оказывается движение под руководством анархиста украинца Махно. Эта общая ситуация усугубляется иностранной интервенцией. Франция и Великобритания обвиняют большевиков в заключении «сепаратного» Брест-Литовского мира, противоречащего обязательствам, взятым на себя с 1914 г. царской Россией. Отказ большевиков платить по долгам, сделанным Российской империей перед Первой мировой войной и во время нее, также способствовал интервенции западных держав, обеспокоенных, что революционная зараза после страшных испытаний «великой войны» распространится на Запад. С целью поддержать Белую армию англичане и французы высаживают войска в Архангельске и Одессе, в то же самое время японцы захватывают часть Восточной Сибири; вскоре к ним присоединяется небольшой американский экспедиционный корпус. Русско-польская война в апреле-октябре 1920 г. создает дополнительные трудности для Красной России; помимо Гражданской войны и иностранной интервенции страна переживает нищету и голод. Выживание большевистской власти оказывается под угрозой, однако, пойдя на крайние меры ради диктатуры пролетариата, большевики под руководством главы Реввоенсовета Троцкого смогут победоносно преодолеть огромные трудности, с которыми столкнулись.

К этому следует добавить утрату бывшей царской империей своих окраин. В октябре 1920 г. большевики признают независимость Финляндии, возвращающей себе Выборг и Карельский перешеек. В том же году подписываются договоры, закрепляющие независимость трех прибалтийских республик – Эстонии, Литвы и Латвии. Достаточно лишь сказать, что многое из того, что удалось завоевать двумя веками ранее Петру Великому, вновь потеряно. Провозглашенное в 1918 г. новое польское государство не смогло восстановить границы 1772 г. – границы бывшего королевства, но вернуло себе Вильнюс, признанный Россией годом ранее литовским городом… На границе с Румынией появилась независимая Бессарабия с правительством в Бухаресте; Москва, вновь ставшая столицей России, должна, кроме прочего, отказаться от Карса и Ардагана в пользу новой Турции Мустафы Кемаля Ататюрка, сумев, однако, сохранить за собой Батум. Если вспомнить, с каким трудом России приходилось приобретать ныне потерянные территории, результат кажется плачевным, однако можно утверждать, что России одновременно удалось подавить сепаратистские амбиции и стремление к независимости, крайне опасные для нее.

Отсутствие поддержки из-за рубежа, зачастую отсутствие подлинного национального самосознания и быстрота действий Красной армии, закаленной в боях Гражданской войны, объясняют, почему большевистской власти быстро удалось присоединить некоторые территории. В 1920 г. захвачены Хива и Бухара. Летом того же года в состав нового государства возвращена Украина – важнейшая составляющая традиционного русского пространства. После нескольких месяцев «независимости», быстро скомпрометированной польским нашествием, а затем проявлений радости по поводу возвращения Красной армии, в русское пространство возвращается и Белоруссия. Весной 1920 г. подавлены сепаратистские настроения в Азербайджане. В Грузии советская власть опирается на местных большевиков, стремясь поддерживать нестабильность, в конечном счете приводящую к завоеванию Тифлиса Красной армией в феврале 1921 г. Угроза, нависшая над Грузией со стороны новой Турции, образованной Мустафой Кемалем, вдохновляет грузин согласиться на создание Грузинской Советской республики, ставшей для России «младшей сестрой». Крах надежд на создание Великой Армении, порожденных Севрским договором, равно как и боязнь захвата Турцией спустя несколько лет после массовых убийств, совершенных в отношении армянского населения Восточной Анатолии, способствуют возвращению русских в Ереван, где в апреле 1921 г. образовывается Армянская Советская Социалистическая республика. Таким образом, потребовалось менее четырех лет для того, чтобы советская власть смогла воссоздать территорию бывшей царской империи, но на новых принципах, в контексте новых отношений между русскими и представителями национальных меньшинств, между центром и окраинами. Новое государство названо Союзом Советских Социалистических Республик, появление которого привело к исчезновению топонима «Россия».

Традиционный взгляд на русский мир и общество заключается в следующем: желая стать собирателем христианского мира, царь принимает предложенный монахом Филофеем проект «Москва – Третий Рим», наследующий первому и второму (Константинополь); этот миф, очевидно, играет свою роль и в легитимизации претензий русских монархов, рассматривающих себя защитниками балканских христиан, томящихся под османским игом, равно как и объясняет претензии на обладание Константинополем и проливами. Процесс секуляризации идеологии, начавшийся в XVII в. и достигший своего апогея в XX в., предложит России иные возможности для расширения границ. Сначала панславизм, а затем советский социализм были с удовольствием восприняты народами, живущими в соседних государствах, и способствовали созданию идеального образа России, но в обоих случаях эти мобилизующие массы идеологии имели свои пределы.

Пробуждение национального чувства, характерное для первой половины XIX в. и ставшее реакцией на универсализм эпохи Просвещения, принесенный Европе французскими революционными армиями и Наполеоном, привело к повторному открытию лингвистических, культурных и исторических основ национальной самобытности, оказав свое влияние и на славян. Богемские чехи, поляки и хорваты становятся первым поколением, переживающим славянское возрождение. Тем не менее Россия, избравшая своим девизом «Православие, самодержавие, народность», не заинтересована в других славянских народах – настолько, что решает вопрос о судьбе Польши в пользу ее разгрома в 1831 г. Движение славянофилов, представленное Хомяковым и его адептами, в большей степени сосредоточивает внимание на религиозной миссии России, нежели на политической – миссии Третьего Рима, однако для них все еще не стоит вопрос о единстве с другими славянскими народами – чехами, поляками или сербами. Лишь Карл Маркс, отличавшийся легкой враждебностью по отношению к славянам, обнаружит предчувствие возникновения панславянского движения в статье, опубликованной в мае 1855 г. в New York Daily Tribune – в момент восшествия на престол Александра II: «В день, когда Австрия окончательно склонится к Западу, в день, когда она вступит в открытую борьбу с Россией, Александр II встанет во главе панславянского движения и вместо того, чтобы именовать себя “императором Всероссийским”, он прикажет называть себя “императором всех славян”. Тогда встанет вопрос: кто же будет управлять Европой? Славянская раса, в течение долгого времени разобщенная и оттесненная на восток германцами, бывшая в рабстве у турок, немцев и венгров, собрав, впервые после 1815 г., вместе все свои ветви, заявит о своем единстве и провозгласит безжалостную войну против римско-кельтской и германской рас» [90] . Как видно, панславизм в это время по-прежнему существовал преимущественно в воображении тех, кто боялся его появления, так как несколькими годами ранее Николай I, взявший на себя роль «жандарма Европы», положил конец венгерской революции, которая, несмотря на то что не была спровоцирована славянским меньшинством, имела символическое значение по причине участия в ней представителей различных национальностей.

Славянский съезд собрался в 1867 г. в Москве, однако делегаты из Центральной Европы и балканских стран констатируют, что это был скорее панрусский конгресс, организаторы которого мечтали, чтобы все славяне говорили на русском языке и исповедовали православие, а это трудно назвать славянофильской идеологией. Участники конгресса особенно рьяно нападали на западные державы, получившие во время Крымской войны часть Османской империи. Почти незыблемым камнем преткновения оставался также и польский вопрос. Николай Яковлевич Данилевский предсказывал славянам собственную судьбу, рассматривая их как абсолютно чуждую Европе национальную общность и призывая освободиться от романо-германского владычества. Между тем в российском общественном мнении движение славянофилов приобретает все больший вес, однако вызов, брошенный объединителем Германии Бисмарком, помешал появлению сплоченного панславянского движения, которое могло бы восприниматься как объективная идеология, единая для всех славян. В начале XX в., в шестидесятую годовщину Пражского панславянского конгресса 1848 г., появилась возможность провести очередной съезд, однако его антинемецкие настроения обеспокоили многих делегатов, часть которых, украинцы и поляки, имели больше оснований жаловаться на Россию, чем на Германию. Отделение сербов от России во время балканского кризиса 1908–1909 гг. ничего не изменило. Следующий конгресс – в 1910 г. в Софии – собрал меньше участников, чем предыдущий, и из-за опасений, что в следующем году в Белграде депутатов окажется еще меньше, запланированный съезд так и не состоялся. После Первой мировой войны, распада Австро-Венгрии и обретения Польшей независимости в Центральной и Восточной Европе возникают славянские государства, решительно настроенные против ставшей большевистской России. Итоги Второй мировой войны могут быть интерпретированы как уверенная победа славян над германизмом и как рождение политико-идеологического блока, в значительной степени объединяющего весь славянский мир. Но обязательный культ поклонения «великому русскому народу», превратившемуся в «большого брата», описанный Элен Каррер д’Анкосс [91] , ни в малейшей мере не означал появления политического единства, созданного «волей народов», поспешивших избавиться, как только это стало возможным, от советского надзора – когда оказалось, что Россия проиграла свое длительное противостояние с Западом.

Помимо «национального» измерения, способного помочь России объединить славян в свою пользу, следует упомянуть и другую идеологию, претендовавшую на универсальность, – ее Советский Союз использовал, чтобы доказать всему миру свое существование. Являясь лидером в «научном социализме», на основании которого должно было совершиться освобождение человека и появиться подлинная свобода, СССР, имея для этого невероятно мощные ресурсы, вооружился коммунистической идеологией, которую Жюль Моннеро уподобил, учитывая духовные и военные успехи последователей Пророка, «исламу ХХ в.» [92] . На основании ряда мифов, уходящих своими корнями в очень старые религиозные устремления, завернутые в мишуру «научного» подхода, коммунизм соблазнит значительную часть трудящихся масс за пределами СССР, и они действительно поверят, что «страна рабочих» реализует свои прогрессивные обещания. Со временем эти иллюзии исчезнут, однако Советский Союз использует симпатию рабочих, чтобы с ее помощью очаровывать «трудовой класс» и «интеллектуалов», чувствительных к «чарам Октября» – следуя знаменитой формуле Франсуа Фюре. Необходимо дождаться 1970-х гг., чтобы вера в коммунизм за пределами СССР пошатнулась: в это время до истовых обожателей «маленького отца народов» дойдет вся очевидность преступлений Сталина и откроется принудительный характер советского режима, чьи экономические показатели ни в коей мере не соответствуют тому, что утверждает официальная пропаганда.

Сейчас мы можем измерить масштабы русского «мессианства», распространявшегося за пределы страны. Панславизм остался неопределенной идеологией, которую сами россияне почти никогда не использовали. «Привилегированные» отношения, установившиеся у России с Сербией или Болгарией объясняются скорее простой realpolitik («реальной политикой», нем.), а отношения с Грецией становятся результатом православной солидарности. Славянское «братство» здесь ни при чем. Что касается коммунизма, то влияние Советской России распространилось на Европу, где два-три поколения оказались охвачены революционными надеждами, однако СССР исчез почти бесследно, и сегодня осталось слишком мало тех, кто помнит об «интернациональной» солидарности, провозглашенной по отношению к Кубе и к тем или иным африканским государствам, на время соблазненным советской моделью. Сегодня панславизм по-прежнему неактуален, поскольку некоторые славянские народы все еще с недоверием относятся к новой России; то же самое можно сказать и про коммунизм, последние представители которого являют собой различные «аватары» левой идеологии и не перестают критиковать Россию Владимира Путина, подозреваемую в национализме и нарушении прав человека.

Московия, отодвинутая далеко на восток Европы и воспринимаемая многими как азиатская страна, на протяжении столетий не привлекала внимание западных правителей, и лишь англичане в XVI в. установили с ней торговые связи. Все меняет петровская «революция». Петр Великий ускоренным темпом реформирует свою страну, силой оружия открывает себе выход к Балтике, побеждая шведского короля Карла XII. Невозможность распылить силы вынуждает императора отказаться от Азова, однако амбиции, направленные на быстрый выход к Черному морю, сохраняются, и в скором времени ослабление Османской империи способствует реализации этих планов. Британия обеспокоена появлением нового конкурента на просторах, где она традиционно правит и располагает человеческими и иными ресурсами; она опасается, что контроль над ними может перейти к сопернику, когда тот выйдет в открытое море и превратится в настоящую морскую державу. В XVIII в. Россию начинают бояться, с ней считаются, тем более что она быстро осваивается на европейской арене, где после Швеции и Османской империи сталкивается с Пруссией и Австрией, что приводит к заключению мирного договора о разделе между тремя державами несчастной Польши. Подобная ситуация позволяет предположить существование амбициозного плана, реализация которого должна была наделить государя из Санкт-Петербурга еще более широкими властными полномочиями и – почему бы и нет – превратить его во властелина мира. Желание Екатерины II завладеть Константинополем и декларируемое ею стремление выйти в теплые моря естественным образом побуждают некоторых «обосновать» свои опасения. Так появляется псевдозавещание Петра Великого, в котором победитель шведов якобы формулирует программу достижения его империей мирового господства. Эта фальшивка не соответствует реальной расстановке сил, даже если допустить, что она была составлена вскоре после победы России в Северной войне; ее тем не менее принимают всерьез, поскольку положение царской империи и ее постоянно усиливающаяся территориальная экспансия заставляют предположить нечто подобное. Интерес к этому документу постепенно пропадает к концу XVIII в., поскольку, несмотря на некоторые успехи, достигнутые на северном побережье Черного моря, в Закавказье и во время разделов Польши, империя Екатерины II, а затем Павла I оказывается не в состоянии преодолеть преграду в виде турецких проливов. В это время Персидская и Османская империи, кажется, еще в состоянии оказать России значительное сопротивление, а размер контролируемых Россией территорий является для нее самым труднопреодолимым препятствием, к тому же у этих территорий есть выход лишь к внутренним или замерзающим морям. Тесная связь между государством и православием дает возможность России выдвинуть мессианский по своей природе проект, тем не менее оказавшийся ограниченным рамками религиозного пространства, унаследованного от византийского Востока.

Осознав преимущества, которые дает контроль над огромной территорией, русские государи XVIII в. самым прагматичным образом считали, что прогресс напрямую связан с протяженностью границ, и не претендовали на создание мировой державы вроде той, которой была Британия, широко использовавшая свое островное положение и морское могущество. Столкнувшись с царем Александром I, противостоявшим «возмутителю Европы», порожденному французской революцией, Наполеон отнесся к положению дел несколько иначе и после Тильзитского мира размышлял о создании серьезного континентального альянса, способного ограничить амбиции Британии, которая помимо своего превосходства на море, закрепленного при Трафальгаре, на протяжении нескольких предыдущих десятилетий лидировала в промышленном плане. Очарованный авантюризмом Александра I и мечтой российского императора объединить Запад и Восток, во время своей Египетской кампании – аналогичной той, которую предпринял двадцатью веками ранее македонский завоеватель, – Наполеон разочаровался в своем проекте по ограничению британского влияния в Индии. Однако мысли о реванше на Востоке не оставляли его и подталкивали к заключению союза с царем в 1807 г. Это была эпоха, когда разрабатывались планы отправки на восток французского экспедиционного корпуса, которому бы предписывалось спуститься по течению Дуная, достичь Черного моря и юга России, а затем вступить вместе с русскими войсками в Персию, чтобы двигаться дальше, в Индию, и покончить там с британским владычеством. Этот план подразумевал разделение Османской империи между двумя державами, однако подобный проект мог лишь распалить обе стороны, заинтересованные в этом предприятии; в этот момент «великий больной Европы» был еще не совсем плох, и на пути к реализации подобного плана существовала большая вероятность столкнуться с серьезными трудностями. Этот проект также отрицал возможность примирения Наполеона с персидским шахом, пока Тильзитский мир не поставил под сомнение все предыдущие восточные планы императора. Мощный континентальный альянс, к созданию которого он стремился, однако, не появился в нужный срок. Причиной тому стали победы, одержанные русскими «единолично» над султаном и шахом, подавление восстания маратхов в Индии, равно как и враждебное отношение к альянсу большей части российской аристократии, а также торговые интересы, которые, по мнению царских придворных, должны были неизбежно пострадать от континентальной блокады. Отказ выдать одну из русских великих княжон за «корсиканского авантюриста», чью власть монархии Европы отказывались считать законной, наметил границы альянса и других континентальных – даже «евразийских» – планов Наполеона. Они не имели будущего, поскольку для их реализации выполнялось слишком мало необходимых условий.

Многие из тех, кто располагал властью уже во времена старого режима, сами того не зная, занимались геополитикой (английские власти заботились об установлении нерушимой морской гегемонии Британии, Ришелье старался поддерживать «разделение немцев», а члены Конвента призывали к установлению «естественных границ»; все эти идеи воплотились в жизнь лишь в XIX в., когда Германия поставила вопрос о своих границах и национальном самоопределении, а англосаксонский мир в историческом и политическом смыслах превратился в талассократию). Большая игра, в XIX в. сталкивавшая русских и британцев на протяжении всего обширного европейского театра, имела глубоко геополитическую природу: она представляла собой классическое противостояние между российской континентальной державой, протянувшейся от Польши до Тихого океана и от берегов Северного Ледовитого океана до Памира и Туркестана, и морской Британской империей, терпеливо, в течение нескольких столетий, стремившейся к господству на море и сумевшей использовать силы своего Королевского флота для того, чтобы ввязываться в столкновения в любой части света [93] . Нам известно, что это длительное противостояние продолжалось с переменным успехом: каждый раз, когда под угрозой оказывались турецкие проливы, Британия становилась защитницей «великого османского больного»; на Кавказе ее агенты поддерживали восставших – местных мусульман; в Средней Азии и Персии обе державы соперничали вплоть до заключения в 1907 г. договора, закрепившего их на ранее занятых позициях; на Дальнем Востоке подписанный в 1902 г. британско-японский морской договор был явно направлен против России, три года спустя побежденной азиатским противником…