Чтение онлайн

Новый президент, избранный 26 марта 2000 г. 53 % голосов, сообщает о том, что основным направлением его политики, проводимой твердой рукой, станет стремление к экономическому подъему и укреплению социальных институтов. Стабилизация России отныне связывается с восстановлением «вертикали власти» и «диктатуры закона». Приход к власти состоится в три этапа: закрепление Путина и его команды в Кремле, укрепление власти Кремля на всей территории России и, наконец, проведение более агрессивной внешней политики, необходимой для возвращения России на мировую арену. Именно столько фаз требовалось для новой централизации власти. За десятилетие правления Ельцина и ультралиберальных политиков Россия – несмотря на деградирующую экономическую ситуацию все еще остававшаяся великой исторической империей – без преувеличения, была превращена в мозаику: единая структура распалась, и на ее месте появилось множество стремящихся к независимости территорий, разъедаемых коррупцией, бесхозяйственностью и центробежными настроениями. Правление Ельцина ослабило страну. В течение нескольких лет эта политика почти уничтожила единство государства. Ельцин действительно предложил регионам развивать свою независимость «настолько, насколько они могут», продал государственные предприятия олигархам, открыл стратегические секторы экономики для иностранных инвестиций… В отличие от своего предшественника, Владимир Путин стал стремиться к систематической реставрации – повсюду, где наблюдалась угроза государственной власти. Процесс восстановления проходил в несколько этапов и осуществлялся расчетливо – в соответствии с тщательно продуманной наверху и методично воплощаемой стратегией. В первую очередь она была нацелена на нейтрализацию любых настроений, направленных против власти, затем государство озаботилось возвращением крупных промышленных корпораций, наконец, административные и экономические посты всех уровней заняли ставленники новой власти. Чтобы восстановить «вертикаль власти» и «диктатуру закона», Владимир Путин и его команда нуждаются в прочных точках опоры, которые могут обеспечить успех постепенной работы, ставящей своей целью возрождение экономики, что в свою очередь должно обеспечить средства для формирования необходимых восстановительных фондов и привлечь людей, способных реализовать этот проект.

Первый этап укрепления государственной власти был связан с решением задачи по установлению контроля над концерном «Газпром». В 2000 г. газовый гигант, ставший финансово-промышленной империей, возглавляли назначаемые Анатолием Чубайсом руководители, не всегда априори согласные с путинским проектом. Чтобы заручиться их поддержкой, Путин сначала попытается установить с ними нейтралитет, прежде чем постепенно назначит на руководящие должности своих людей [114] . Перед тем как подчинить себе газовый гигант, Владимир Путин вначале должен обеспечить необходимый контроль над СМИ, способными выступать против власти и являться выразителями интересов, противоположных интересам государства. Для этого требуется «нейтрализовать» олигархов, озаботившихся тем, чтобы прочно обосноваться в секторе массовых коммуникаций, и не желающих поступаться своими интересами. Восстановив прежде всего в феврале 2000 г. власть в мятежной Чечне, Владимир Путин, заботясь о более жестком контроле над СМИ, атакует телеканал НТВ, являвшийся в то время одним из наиболее влиятельных независимых средств массовой информации и принадлежавший группе «Медиа-Мост» олигарха Гусинского. Последний, бывший банкир, начал в 1997 г. создание коммуникационной империи и – благодаря советам Маши Липман, прежней главы Washington Post, и Руперта Мердока – стал издавать много пользовавшихся популярностью журналов. Параллельно с этим он интересовался телефонией – областью, которая для России невероятно важна. Обвиненный в коррупции, олигарх согласился продать свою группу «Газпрому», который вскоре также приобретает радиостанцию «Эхо Москвы» и ежедневную газету «Известия». Эти во всех отношениях драгоценные СМИ добавились к тем, которые «Газпром» купил ранее, в 1990-е гг., собираясь поддержать кандидатуру Виктора Черномырдина на пост президента страны.

Преодолев первый этап, Владимир Путин принимается реализовывать стратегию завоевания газового концерна. В обновленный совет директоров «Газпрома» вошли ставленники новой власти, в числе которых был и Дмитрий Медведев, заместитель главы президентской администрации. Весной 2001 г. вскрываются факты приобретения олигархами за бесценок филиалов «Газпрома», что ослабляет позиции прежней команды, и в конце мая один из приближенных Владимира Путина становится главой корпорации. В 2003 г., то есть спустя три года после прихода Путина к власти, совет директоров «Газпрома» полностью поменялся, лишь двое из двадцати пяти управленцев, входивших в его состав в 1999 г., остались на своих постах – таким образом, обновление действительно оказалось почти полным. Захват «Газпрома» явился только первым шагом. Осенью 2003 г. арестован Михаил Ходорковский, руководитель нефтяного концерна «ЮКОС». Вспомнили о том, что он поддерживал оппозиционные настроения и реализовывал свои собственные политические амбиции, однако главная причина его ареста заключается в деятельности на международном нефтяном рынке и переговорах о продаже части его активов компаниям «Шеврон-Тексако» и «Эксон-Мобил», двум американским нефтяным гигантам. Причем не уведомив об этом Кремль. В тот момент, когда цены на углеводороды взлетают и становятся основным инструментом влияния российской власти (не вызывает сомнений, что вторжение американцев в Ирак обусловлено желанием Вашингтона контролировать максимальные объемы, перевозку и рынки углеводородов), Кремль не может смириться с инициативой Ходорковского. Дело «ЮКОСа» вписывается в более широкий контекст взятия властью под свой контроль энергетического сектора. Однако борьба против олигархов имеет различный характер: Михаил Ходорковский оказывается в тюрьме, Борис Березовский и Владимир Гусинский скрываются за границей, Роман Абрамович, Анатолий Чубайс и Владимир Потанин прощены – в обмен на их присоединение к новому режиму. Политика укрепления власти и ориентации на федеральное правительство еще верных государству структур – армии, секретных служб, финансовых органов – увеличивает напряженность в отношениях с США, обеспокоенных поворотом назад, интерпретируемым как отказ от «либеральных» реформ и замораживание «демократических» процессов. На деле влиятельные американцы, такие как наблюдатели «Council on Foreign Relations» [115] , быстро приходят к пониманию того, что на фоне «борьбы с коррупцией» разыгрывается другая партия – геополитическая: возвращения России, снова использующей инструменты своего влияния, на международную сцену.

Это возвращение происходит параллельно с внутренней стабилизацией, признаком которой становится реставрация центральной власти – вопреки региональным властям, использовавшим эпоху Ельцина для того, чтобы добиться максимальной автономии; во время второй войны 1999–2000 гг. под контроль взята Чечня, а в декабре 2004 г. проведена и конституционная реформа, направленная на укрепление президентской власти. Между тем Владимир Путин переизбран президентом страны в марте 2004 г., набрав 71,2 % голосов. Успехи, достигнутые в трудном деле восстановления мира в Чечне, и передача власти Дмитрию Медведеву во время выборов в марте 2008 г., после которых экс-президент Владимир Путин становится (обеспечивая таким образом преемственность власти) премьер-министром, способствует возвращению России в мир, сталкивающийся с необходимостью преодоления последствий финансово-экономического кризиса – подарка судьбы, способного привести к дальнейшему усилению Китая и развивающихся держав. В 2009 г., невзирая на рекордную (с момента распада СССР) рецессию экономики с сокращением промышленного производства на 11 %, связанную с начавшимся в 2008 г. в США мировым финансовым кризисом, Россия – как это уже доказано самым серьезным образом – оказалась в состоянии быстро вернуться к экономическому росту. В 2010 г. он составляет 5 %, несмотря на снижение прибылей «Газпрома» из-за падения спроса на газ на мировом рынке, а резервный фонд России позволил избежать даже самого незначительного использования кредитов МВФ. Все эти признаки подтверждают благоприятную экономическую ситуацию и выступают залогом политической стабильности после мрачного периода 1990-х гг.

Произошедший в очень короткий период времени крах марксистско-ленинской идеологии, нацеленной на осуществление «прогрессивной» и «антиимпериалистической» внешней политики бывшего СССР, мог привести только к одному – поиску новой разумной альтернативы. Это произошло в тот момент, когда Россия на границах, которые никогда прежде не являлись ее естественными рубежами, оказалась противопоставленной ближнему зарубежью, не имела ясного выбора и ощущала присутствие американской «силы», не скрывавшей своих намерений проводить на окраинах бывшей империи – своего соперника, побежденного в результате холодной войны, – политику вытеснения. Неопределенность основ новой российской самобытности и потеря идеологических мотиваций, которые остальной мир, напротив, активно ищет, объясняют успех «неоевразийского» течения, лидером которого в начале 1990-х гг. стал Александр Дугин (газета «День», журнал «Элементы», а также ряд самостоятельных работ) [116] . Евразийское течение [117] возникло в 1921 г. среди эмиграции и началось с публикации «Исхода к Востоку» лингвиста Николая Трубецкого. Речь в этой книге шла о необходимости отделиться от Европы и Запада и об утверждении «евразийского» характера России, возникшей из союза лесных народов Северной Европы и кочевых народов евразийской степи [118] . Один из сторонников евразийства, географ Петр Савицкий в 1925 г. писал: «Евразия – это свой собственный мир, отличный от стран, расположенных к западу, югу и юго-востоку от нее… Россия занимает большую часть евразийского пространства, она не делится между двумя континентами, но образует третий, независимый континент, который можно рассматривать не только как географическое целое… Евразийская концепция означает решительный отказ от европоцентризма… от универсалистского подхода к культуре» [119] . Колонизированная Западом при Петре Великом Россия должна восстановить свое глубокое призвание и получить возможность играть свою роль среди других стран, порабощенных Европой. В этом смысле большевистская революция – пусть она порождена марксизмом и террористическим наследием французской революции – имеет преимущество: она отделяет Россию от Европы, превращает ее в предводителя будущего движения за освобождение колониальных народов и узаконивает объединение европейских и азиатских народов внутри Советского Союза [120] . Согласно взглядам первых пророков евразийства, новая идеология естественным образом однажды станет наследником большевизма, оказавшегося лишь одной из страниц российской истории. Вопреки католической «просвещенной» Европе, русско-евразийское пространство осваивает ресурсы Азии, стремясь установить континентальную гегемонию от Тихого океана до Западной Европы; европейская цивилизация отныне отождествляется с североамериканским Западом… Подобное видение отчасти совпадает с представлениями, которыми руководствовались лидеры советской империи, однако именно исчезновение СССР вновь придало этим представлениям актуальность. Не имея возможности ссылаться на «чувство Истории», которая должна завершиться окончательной «победой социализма», все ностальгирующие по советской власти открывают – посредством обращения к геополитике и закону «великих пространств», некогда сформулированному Ратцелем, – новую парадигму, означающую появление нового русского проекта. Классический антагонизм между англосаксонской талассократией и континентальной державой, некогда подробно описанный Маккиндером, вновь обретает всю свою логику. Согласно видению Николаса Спайкмена, Россия призвана распространить свое влияние на европейскую и азиатскую «дуговые земли». Журнал «Элементы»: «Отказ Запада и Востока взаимодействовать в культурном плане становится для России императивом; напротив, в стратегическом плане необходимо преобразовать окраинные территории и сделать их союзниками, поскольку лишь континентальная централизованная интеграция вокруг России может гарантировать всем народам Евразии подлинный суверенитет. Окраинные территории «дуговых земель» необходимы России, если она хочет стать настоящей геополитической силой, олицетворяющей суверенную власть…» [121] После распада коммунистического блока и охлаждения китайско-советских отношений, исчезновения народных демократий Восточной Европы и непосредственного распада СССР сторонники евразийства хотят создания нового стратегического блока, который охватил бы Францию, Германию, Китай, Индию и мусульманский мир, но не желают, чтобы Россия взяла на себя инициативу объединителя и играла роль «срединной земли», став, согласно Маккиндеру, центростремительной силой, ведь, если свое лидерство на территории Евразии удалось бы закрепить другим державам, это означало бы конец исторической миссии, выполняемой Россией. Приоритеты, таким образом, должны отводиться созданию немецко-российского союза и солидарности с мусульманским блоком, представленным Ираном, против прозападной и «светской» Турции наследников Ататюрка – исламистской партии Эрдогана, еще не набравшей силу в 1990-е гг., – и Саудовской Аравии, рассматриваемой как обычная пешка в американской нефтяной игре. Помимо прочего, неоевразийцы испытывают крайнюю враждебность к «правительству предварительной оккупации», которым в их глазах становится «натовская» власть Бориса Ельцина и его либеральных советников. В своей ненависти к Западу неоевразийцы даже отводят Китаю роль лидера мирового протестного движения против американского порядка: «Китай, отвергший глобалистскую перестройку, является оплотом евразийских сил на новом идеологическом и стратегическом уровне. Поэтому вероятно, что будущее Китая – это будущее державы, играющей ключевую роль в появлении нового “великого пространства” (Grossraum), противостоящего атлантической сверхдержаве и ее сателлитам» [122] . Очень точные в своей радикальной критике западного господства неоевразийцы в большинстве своем избегают разговоров о том, как в политическом плане будет выглядеть Евразия, если их мечты воплотятся. Будет ли она опираться на союз славянских народов, объединяющий Беларусь, Украину и Россию, или станет славяно-тюркской федерацией, к которой смогли бы присоединиться и другие народы… Однако у подобной соблазнительной идеологической конструкции обнаруживаются некоторые ограничения и изъяны, и наиболее резкая ее критика проистекает из среды русских националистов, осуждающих евразийство как утопию, аналогичную ушедшему в прошлое большевизму, и не рассматривающих призрачный союз с исламским миром как средство крестового похода против НАТО. Русские националисты, разумеется, учитывают катастрофический демографический спад, с которым Россия столкнулась из-за низкой рождаемости и неуклонного уменьшения численности населения страны, тогда как потенциальные мусульманские страны-«партнеры», напротив, демонстрируют благоприятную демографическую ситуацию. Евразийство, по их мнению, может привести не к возрождению России, а, наоборот, к фатальному изменению ее национальной и исторической самобытности. Националисты полагают, что Россия – такая, какой ее видят евразийцы, – должна служить лабораторией мирового геополитического проекта, который в конечном счете способен привести к «полному растворению русского народа на территории, где большинство населения окажется тюрками и мусульманами… Тогда Евразия превратится в тюркскую Азию» [123] . В равной степени националисты утверждают, что Евразия уже однажды существовала в истории: это была Евразия монголов Чингисхана и Золотой Орды. Следуя своей логике, русские националисты желают предоставления независимости мусульманским народам Северного Кавказа и утверждают, что евразийцы 1920-х гг. не могли учитывать особенностей современной демографической ситуации. Лидер республиканской националистической партии Николай Лысенко, глашатай русского национализма, враждебно относящийся к исламу и тюркам, утверждает: «Русские, великая нация Евразийского континента, не могут игнорировать геополитические проблемы, но не нужно превращать эти проблемы в идеологическую догму, ради которой мы согласны пожертвовать нацией…» [124]

Эти идеологические дебаты 1990-х гг., шедшие одновременно с общим ослаблением российской власти, сейчас несколько утихли – с одной стороны, из-за крайностей, допущенных некоторыми сторонниками евразийства, а с другой – по причине «возвращения» на международную сцену мощной российской власти. Вопреки США и атлантической Европе, по-прежнему относящимся к новой России с недоверием, если не с враждебностью, Российская Федерация, сохранив свои энергетические и геостратегические преимущества, предпочла «континентальные преференции», приняв участие в создании Шанхайской организации сотрудничества, постепенно вернув себе влияние в бывшей советской Средней Азии и заняв умеренно-благожелательную позицию по отношению к Ирану, рассматриваемому Вашингтоном в качестве одной из стран «Оси зла». Таким образом, Россия проводит вполне реальную и прагматичную политику, далекую от геополитических химер, сформулированных некоторыми сторонниками неоевразийства.

Распад СССР, произошедший в 1991 г., имел противоречивые последствия, связанные с процессом обращения страны вовне. Наглухо запертый на замок советский мир существовал, находясь в очень серьезной самоизоляции, ревностно охраняемой властью. Лишь Москва – это практически единственное исключение – представляла собой дверь, открытую во внешний мир и запертую для всех, кто не мог иметь доступа к получению виз, поскольку свобода передвижения людей и мыслей, предусмотренная Хельсинкскими соглашениями 1975 г., так и осталась на бумаге. Начиная с 1991 г. люди и материальные ценности смогли свободно перемещаться везде, а приграничные регионы ожили благодаря наплыву новых товаров, так же как морские порты и аэропорты. Эта неведомая открытость во внешний мир парадоксальным образом сочеталась с былым ограничением доступа внутрь советского пространства, ныне разделенного новыми государственными границами. Благодаря этим препятствиям перемещение людей и товаров усложняется, прежние промышленные связи внутри единого советского пространства перестают существовать. На месте умершего СССР возникает пятнадцать новых государств. Данная ситуация становится источником социально-экономического кризиса и кризиса самоопределения из-за перемен в восприятии территориальных изменений и необходимости выстраивать новую инфраструктуру.

Располагая площадью в 18 млн кв. км, Российская Федерация по-прежнему остается наиболее важным из этих государств, тем не менее российскому обществу еще придется смириться с территориальным регрессом по отношению к предыдущему периоду истории страны. Россия, лишившаяся таких регионов, как Украина, Беларусь, страны Балтии и Закавказье, действительно является наследником РСФСР, самой важной из пятнадцати федеративных республик бывшего СССР; однако границы новой России не соответствуют предыдущему историческому моменту и связаны с последствиями большевистской революции, а не с естественным распределением русского народа. Некоторые регионы, где преобладает этническое русское население, оказались в составе других республик – так было в случае с северным Казахстаном и Крымом; в 1991 г. 25 млн русских оказались за границами Российской Федерации, тогда как пятая часть населения РФ состоит из различных нерусских меньшинств.

В этот момент новая Россия оказалась охвачена двумя типами границ: первый тип представляли собой ее международные границы – те, что были у нее и раньше и отделяли страну от соседних государств, Финляндии, Норвегии, США, через Берингов пролив, а также от Японии, Северной Кореи, Китая, Монголии – через Северный Ледовитый океан. Другие прежде являлись лишь административными границами, отделяющими Россию от трех Прибалтийских республик, Беларуси, Украины, трех республик Закавказья и Казахстана. Сюда же следует добавить морские «окна», открывшиеся в Черном и Каспийском морях. Особый пример представляет собой Калининград – анклав, доставшийся СССР в наследство по окончании Второй мировой войны и ныне отделенный от России территориями Беларуси и Литвы. В целом подобная ситуация была сопряжена с многочисленными пограничными спорами, которые России пришлось разрешать после распада советской империи. Некоторые хотели тогда построить «нацию» по этническому признаку, собрав внутри страны всех русских, в частности, вернув тех, кто оказался в составе национальных меньшинств в бывших союзных республиках, и тех, кто оказался в составе этнического русского большинства на территориях, прилегающих к России. Александр Солженицын в это время предложил присоединить к России северные районы Казахстана и восток Украины [125] , в то же время он, следуя очевидным историческим причинам, не допускал, что Украина – первая Киевская Русь – и Беларусь могут быть отделены от московской «Великороссии». При этом писатель считает, что татарское, башкирское или мордовское меньшинства, представленные на исконно российских территориях, должны входить в состав русского государства. Сочетание территориального единства и этнической однородности оказывается невозможным; неоевразийцы полагают, что лишь имперские рамки наибольшим образом соответствуют историческим, географическим и этническим реалиям новой России. С точки зрения сторонников этого взгляда, Россия призвана развивать свое влияние на обширном пространстве «ближнего зарубежья», то есть в пространстве, очерченном границами бывшего СССР. Это мнение разделяют и либералы, контролировавшие государственную власть в 1990-е гг.; некоторые из них – как, например, Анатолий Чубайс – предполагают образование вокруг России широкого демократического пространства и обширного рынка, открытого для всех членов Содружества Независимых Государств. Реалисты и осторожные прагматики, новые русские лидеры стремятся восстановить и упрочить влияние Российской Федерации в ближнем зарубежье, но не подвергают сомнению его нынешние границы. Новый территориальный передел заставил Россию пересмотреть расположение своих инфраструктур, особенно некоторых коммуникаций, чтобы избежать прохождения через украинскую территорию транспортных артерий, связывающих Москву и Кавказ. То же относится и к стремлению укрепить ветви Транссибирской магистрали – в большей степени северные, идущие через Россию, нежели те, что пролегают через Казахстан. Свести к минимуму любую зависимость от транзита через соседние государства в области транспортировки товаров, углеводородов или сырья – таковы приоритеты России.

Потеря важнейших участков побережья на Черном и Балтийском морях оказалась для России тяжелым препятствием в тот момент, когда страна как раз открылась для внешнего мира. Половина советских портовых мощностей на Балтике была утрачена, и России пришлось развивать свои портовые сооружения в Санкт-Петербурге и Финском заливе – Приморске; аналогичная ситуация сложилась и на Черном море, там к Украине «отошла» Одесса, и Россия столкнулась с необходимостью строительства нефтяного терминала в Новороссийске. Преобразования шли быстрым темпом: в 1990 г. перевозка грузов по морям составляла более 50 % от всего товарооборота; затем порты, через которые шли эти грузы, стали иностранными, но, несмотря на общее увеличение трафика, более 80 % товаров сегодня идут через российские порты. Эти изменения сопровождались усилением контроля над границами, через которые еще совсем недавно лился невероятный товарный поток, лишивший государство таможенных доходов. Пограничники перешли под контроль ФСБ, их полномочия значительно расширились и были направлены на осуществление строгого контроля за финансовыми и миграционными потоками. До 2005 г. Таджикистан [126] , а также Беларусь и Армения управляли вместе с Россией внешними границами – с Афганистаном, Польшей, Турцией и Ираном, соответственно, в то время как другие государства, образовавшиеся после распада СССР, воспринимали этот контроль в качестве неизбежного выпада против своего суверенитета. Внутри СНГ (в рамках постсоветского пространства) Россия хотела сохранить свободное перемещение граждан, однако угроза незаконного оборота наркотиков и оружия, как и пограничные конфликты, заставила ее задуматься о необходимости обезопасить свои границы с Казахстаном, Азербайджаном и Грузией. Тем не менее связи с ближнем зарубежьем остаются тесными, поскольку внутри СНГ люди путешествуют без виз, за исключением Туркменистана, дистанцировавшегося от остальных государств, однако остающегося «ассоциированным членом», и Грузии – из-за конфликта между Москвой и Тбилиси по поводу двух непризнанных республик, Абхазии и Южной Осетии. Создание Евразийского экономического сообщества в равной мере способствовало увеличению потока товаров, а в случае Беларуси – и очень тесной интеграции с Россией.

И все же потрясения, произошедшие в 1991 г., должны были неизбежно привести к серьезным приграничным спорам на Дальнем Востоке и особенно в Крыму. В Восточной Азии трудности в отношениях между Россией и Китаем удалось преодолеть довольно легко, хотя Пекин настаивал на четком проведении российско-китайской границы по берегам Амура и Уссури, где две коммунистические державы противостояли друг другу в 1969 г. Вопрос разрешился в контексте четко обозначившегося сближения обоих государств: Китаю передали несколько амурских островов, что позволило странам заключить договор о точной демаркации границы. Для Москвы этот результат оказался весьма выгодным: растущее могущество Китая не вызывает сомнений, а слабая заселенность русского Дальнего Востока не может не беспокоить. Успех в переговорах с Китаем позволил России сохранить свою непреклонную позицию в вопросе Южных Курильских островов, на которые с момента завершения Второй мировой войны претендует Япония. Порожденный конфликтами XIX и XX вв. спор относительно Курильских островов заключается в следующем: Япония стремится получить четыре южных острова архипелага, ближайших к Хоккайдо – самому северному японскому острову. Вопрос почти не имеет перспектив быть решенным: обе стороны демонстрируют непримиримые позиции. В 1991 г. с Соединенными Штатами достигнута договоренность о разделе вод Берингова пролива, однако российская Дума не ратифицировала этот договор – в ожидании, пока американская сторона в свою очередь ратифицирует Конвенцию ООН по морскому праву. Для России ставка в этой игре весьма велика, поскольку она опирается на данную конвенцию, стремясь узаконить свои территориальные претензии в акватории Северного Ледовитого океана с намерением отодвинуть свои морские границы к Северному полюсу, чтобы контролировать обширную зону, богатую, как принято считать, природными ресурсами [127] . Однако в этом случае Москве приходится считаться с реакцией Канады, Норвегии и, конечно, Соединенных Штатов, которые, используя Аляску как плацдарм, стремятся владеть Арктикой. Один из ближайших соседей России, Крым, также остается нерешенной территориальной проблемой – ставкой в этой игре является военный порт Севастополь [128] . Населенный преимущественно русскими Крым был частью РСФСР, пока Никита Хрущев не решил отдать его 1954 г. Украине – по случаю трехсотлетия воссоединения Украины с Русью. Сторонники возвращения Крыма в состав России [129] считают этот жест незаконным, тем не менее Москва не оспаривает его и даже заключила соглашение с Украиной о пролонгированной аренде Севастополя, российской военно-морской базы на Черном море, до 2040 г. Вместе с тем сохраняются сложности в попытках провести морские границы между двумя странами по Азовскому морю, особенно по Керченскому проливу. Такова еще одна важнейшая цель игры, поскольку через Дон это море – посредством обширной речной системы – связано с четырьмя другими морями, что позволяет России контролировать единственный водный путь, соединяющий Каспий – внутреннее море – с внешними морями. Данный конфликт вписывается в контекст политических изменений, происходящих на Украине, разделенной между националистами и прорусски настроенными гражданами [130] . 2008 год стал важной вехой в решении вопроса относительно границ России с ближним зарубежьем: впервые с 1991 г. Москва признала, что изменения затронули границы, проходящие через непризнанные республики Абхазию [131] и Южную Осетию. Обе республики призвали на свою территорию российские войска; теперь их границы контролируются российской армией, а их жители имеют российские паспорта. События лета 2008 г. могут показаться происходившими на окраинах, но они свидетельствуют о возвращении Москвы в ближнее зарубежье. Быть может, это лишь прелюдия к другим инициативам: подобные вопросы возникают в Приднестровье или вокруг русских меньшинств в Эстонии и Латвии [132] – в государствах, которые сегодня являются членами Евросоюза и НАТО, что делает маловероятным любые попытки вмешательства России в их внутренние дела. Это вмешательство может ограничиться лишь политическим давлением или использованием «энергетического оружия».