Чтение онлайн

Противостояние двух держав – континентальной и морской – подробно анализирует Хэлфорд Маккиндер. После смерти Ратцеля в 1904 г. и Мэхэна десять лет спустя, в тот самый момент, когда швед Челлен изобретает в 1916 г. термин «геополитика», он сформулирует объяснение глобального соотношения сил, среди которых важное место уделяет России. Будучи профессором Оксфорда, в котором он возглавлял Географический институт, директором Лондонской школы экономики и политических наук, адмиралом, депутатом-консерватором в палате общин с 1910 по 1922 г., президентом Королевской навигационной компании и Королевского экономического комитета, в 1919–1920 гг. на юге России он также занимал должность верховного комиссара во время британской и французской интервенции, сопровождавшей гражданскую войну между красными и белыми. Имея за плечами самый разнообразный опыт, он посмотрит на мир оригинальным для своего времени взором, который вскоре неизбежно приведет его к размышлениям о судьбе русского государства. В трех объемных текстах он опишет свое видение положения вещей: в 1904 г. в работе, опубликованной в Geographical Journal и названной «The Geographical Pivot of HiStory [94] », в 1919 г. в труде «Democratic Ideals and Realty in the Politics of ReconStruction» [95] и, наконец, в июле 1943 г. в объемном исследовании «The Round World and the Winning of Peace» [96] , опубликованном в Foreign Affairs. Начиная с 1904 г. он формулирует свою теорию heartland [97] . Океаны занимают девять десятых поверхности земного шара, а Евразия – одну шестую; Америка и Австралия делят между собой остальное, и кажется естественным, что контроль над миром принадлежит тому, кто контролирует б'oльшую часть суши, точнее – ее центральную часть, совпадающую с континентальной территорией Евразии. Точно так же в 1919 г. он придумывает понятие world island [98] , описывающее положение Евразии вместе с Африкой. Евразийскому блоку на его окраинах противостоит «внутренний», или «пограничный», «полумесяц», inner crescent — Западная Европа, Ближний и Дальний Восток, Юго-Восточная и Восточная Азия; островные территории, расположившиеся между Британией и Японией, являются передовыми элементами «периферийного», или «внешнего», «полумесяца» – outer или insular crescent, включающего обе Америки и Австралию. Согласно Маккиндеру, эволюция истории определяется взаимоотношениями между морскими и континентальными державами, между центральной «осью» и территориями, относящимися к «периферийной» дуге. В равной степени Маккиндер настаивает на роли, которую сыграла техническая революция, сказавшаяся на развитии морского и наземного транспорта. «Доколумбовой» эпохой он считает время караванов, шедших по Великому шелковому пути. «Колумбова» эпоха связана с открытием мира Европой, начавшимся в конце XV в., и, в противоположность предыдущей, характеризуется преобладанием морского транспорта и расцветом торговли пряностями и рабами, отправляемыми через Атлантику. Наконец, «постколумбова» эпоха становится временем строительства железных дорог, вернувших континенту его былые преимущества; теперь они определяются скоростью передвижения, обеспечиваемой необходимым количеством лошадиных сил, и дальностью перемещений.

Сделанные выводы позволяют предположить, что Россию ждет большое будущее, и считать устаревшим мнение Мэхэна, оставлявшего последнее слово за морскими державами. Кажется, британский адмирал почти пророчествует по поводу мощного и неизбежного реванша континентальной державы. В 1904 г. он высказывает мысль по поводу Евразии, которую в значительной степени отождествляет с Российской империей: «Разве не посреди этого региона, этой обширной евразийской зоны, недоступной судам в античную эпоху, но открытой для кочевников, а сегодня покрывающейся сетью железных дорог, проходит ось мировой политики? Там были и остаются условия для экономической и военной мобильной мощи – значительной, хотя и имеющей свои пределы. Россия сменила Монгольскую империю, и давление, которое она оказывает на Финляндию, Польшу, Скандинавию, Турцию, Персию, Индию и Китай, пришло на смену прежним центробежным рейдам степняков… В мировом ансамбле Россия занимает центральное стратегическое положение, подобное тому, что в Европе занимает Германия. Она способна наносить удары по всем направлениям и получать их со всех сторон, кроме северной. Завершение строительства ее железнодорожной сети – всего лишь вопрос времени… Маловероятно, что любая социальная революция изменит ее фундаментальные связи с великими географическими границами, определяющими условия ее существования. Справедливости ради следует сказать, что, зная о границах своей власти, ее лидеры отказались от Аляски, поскольку основной закон российской политики – не обладать территориями за морями, в отличие от Великобритании, владычицы морей…» Маккиндер, помимо всего прочего, обеспокоен «нарушением баланса сил в пользу осевого государства, при котором экспансия империи, направленная на выход к окраинным евразийским территориям, позволит ей обладать огромными континентальными ресурсами и построить флот – тогда-то и появится мировая империя». Это стало бы возможным, если бы Германия заключила союз с Россией. Угроза возникновения подобной ситуации заставила бы Францию искать союза с державами по ту сторону моря. Франция, Италия, Египет, Индия и Корея станут плацдармом, с помощью которого внешние военно-морские силы смогут поддерживать армии, стремясь помешать союзникам «осевого» региона развернуть свои сухопутные войска и нанести удар по флотам противника. Маккиндер даже беспокоится о присоединении к России Китая и Японии, «которые могли бы увеличить размеры ее береговой линии, создав дополнительные источники могущества для огромного континента, которых прежде Россия, “осевой” регион, была лишена». Вполне понятно, почему Маккиндер в 1919 г. стремится создать в Восточной Европе «санитарный кордон», дабы изолировать Россию, которую большевистская революция сделала еще более беспокойной. В 1943 г., убежденный, что срединная земля, простирающаяся от европейской части России до Енисея, захватывает власть над миром, Маккиндер пророчествует о том, что стратегическая глубина России, служившая благоприятным фактором во время вторжений 1812 и 1941 гг., гарантирует ей по окончании Второй мировой войны положение ведущей мировой державы, «поскольку ее оборонительная позиция окажется стратегически более выгодной, ибо срединная земля является самой большой естественной крепостью в мире, располагающей достаточным по численности и качеству гарнизоном». Подобное истолкование будет поставлено под сомнение в связи с появлением межконтинентальных ракет и началом в 1945 г. ядерной эры с ее перспективами полного уничтожения всего живого, однако анализ Маккиндера тем не менее содержит некоторые точные определения, связанные с Россией. Йордис фон Лохаузен [99] и Карл Шмитт [100] предложат аналогичный взгляд на эту континентальную державу.

Шок от поражения Германии в 1918 г. и территориальные изменения, связанные с пересмотром ее границ в Центральной и Восточной Европе, естественным образом способствовали возрождению немецкой геополитики, связанному с выступлениями ее отца-основателя Фридриха Ратцеля. В межвоенный период выразителем геополитических взглядов в уникальном контексте Веймарской республики, возникшей благодаря заключению Версальского договора и наблюдавшей за становлением гитлеризма (стремившегося к пересмотру границ и созданию нового европейского порядка, который позволил бы Германии стать доминирующей на континенте силой), станет баварец Карл Хаусхофер. Родившийся в 1869 г. Хаусхофер, офицер кайзеровской армии, увлекся размышлениями по поводу геополитики в период своего пребывания в Японии в качестве военного атташе. Вернувшись в Германию, он защищает в Мюнхенском университете диссертацию и публикует ее в виде книги «Япония», имевшей огромный успех; в ней спустя несколько лет после окончания Русско-японской войны 1904–1905 гг. он рассуждает о заключении союза между Японией, Россией и Германией против англосаксонского мира, подчиненного «демократической власти денег». После службы на различных фронтах Первой мировой войны в 1919 г. он становится преподавателем Мюнхенского университета, а затем, в 1933 г., получает звание профессора, чтобы в ноябре 1945 г. быть отстраненным американцами от преподавания. В период между войнами он одну за другой публикует статьи и редактирует журнал Zeitschrift fur Geopolitik [101] , имевший тогда влияние в Европе; интересно отметить, что в это время Хаусхофер поддерживает прекрасные отношения с редакцией советского журнала «Новый Восток». Почти сразу же он выдвигает утверждение о необходимости создания континентального блока, который бы объединил Центральную Европу, русскую Евразию и Японию: «Несомненно, самым большим и важным изменением в мировой политике нашего времени стало бы образование мощного континентального блока, охватывающего Европу, север и восток Азии». Это указывает на беспокойство, которое вызывает подобная перспектива в англосаксонском лагере: чтобы избежать появления этого блока, Пальмерстон заключает союз с Францией Наполеона III, Маккиндер признает важность того, что срединная земля располагается на территории России, Гомер Ли предсказывает конец британской Европы, как только будет заключен союз между Германией, Россией и Японией. После подписания соглашений в Рапалло между Советской Россией и Веймарской Германией в 1922 г. подобные опасения усиливаются. Англосаксонской политике «анаконды», направленной на удушение континентальной державы, Хаусхофер противопоставляет идею союза между Германией и Россией, считая, что идеологические противоречия, возникшие во время революции 1917 г., имеют второстепенное значение. Будучи настроенным против коммунизма и, следовательно, против СССР, он одобряет антикоминтерновский пакт 1937 г., способствующий сближению Германии с Италией и Японией. Германо-советский пакт, подписанный 23 августа 1939 г., отвечает его представлениям, несмотря на очевидные идеологические расхождения между двумя главными действующими сторонами. Сюда следует добавить противоречия между его геополитическими континентальными взглядами и теорией Lebensraum [102] , которая в случае Германии и во имя расовых теорий, присущих нацистской идеологии, предполагает расширение на Восток, а его можно достичь лишь за счет славянских народов, рассматриваемых в качестве рабов. Хаусхофер не разделяет последнюю теорию, полагая, что германо-славянский антагонизм может лишь поставить под вопрос континентальное объединение, казавшееся ему главным ключом к будущему. Идеальный мировой порядок, как он полагал, основывается на его теории Panideen (панидей): панамериканизм, пангерманизм, панславизм, позднее панарабизм являются примерами того, как каждая из «панидей» воплощается благодаря географическому, этническому или цивилизационному единству какого-либо коллектива. Он также представляет себе мир разделенным на четыре зоны, организованные по оси «север – юг», и каждая зона находится под властью какой-то доминирующей силы. Учитывая перспективу неизбежного краха Британской империи, которая не сможет длительное время поддерживать свою мощь, мир окажется разделенным, соответственно, на паневропейскую зону, управляемую Германией и включающую Африку, панамериканскую зону, управляемую США, пан– азиатскую зону, управляемую Японией, и, наконец, панрусскую зону, включающую Среднюю Азию и Индийский субконтинент, отличающуюся своими особенностями в зависимости от того, займет ли Россия «евразийское» положение. В это время Хаусхофер подчеркивает неизбежное противостояние между русскими и американскими геополитическими теориями. Первые основаны на паназиатских и евразийских идеях, вторые – на сформулированной Монро в 1823 г. концепции панамериканизма и пантихоокеанского превосходства, предполагающего выход США на китайский рынок. Последний проект кажется неосуществимым, учитывая стремление Японии к гегемонии в Восточной Азии и австралийской части Тихого океана.

После заключения договора об окончании Первой мировой войны немецкая геополитика получила новый импульс: связанный с «Аксьон Франсэз» (монархическая организация профашистского толка. – прим. ред.) историк Жак Банвиль в книге «Политические последствия мира», опубликованной в 1920 г., предлагает собственное видение событий и считает, что проекты альянсов, подобных тем, о которых мечтает Франция, стремящаяся найти (после распада союза с Россией, произошедшего из-за заключения большевиками в начале марта 1918 г. сепаратного мира с центральноевропейскими державами) новых союзников в Центральной и Восточной Европе, имеют слабую сторону. У Банвиля появляется возможность поразмышлять о «будущем славян» и о роли России, обнаруживая за революционными событиями 1917 г. глубинные составляющие российской политики. Прежде всего, он отрицает единство славянского мира, слишком поспешно противопоставленного миру германскому, и упрекает Ренана за мысль о том, что сербы, хорваты и чехи «неизбежно объединятся вокруг большого московского конгломерата, став ядром будущего славянского единства». Это славянское братство, однако, не включает в себя Польшу, давнего врага России: события лета 1920 г. – спасение Варшавы от захвата Красной армией – напоминают о сохранении этого антагонизма. Таким образом, Банвиль может легко допустить, что в 1920 г. «славянское единство приобретает большевистский оттенок». Он настаивает на постоянстве польско-русского антагонизма, запечатленного в истории и превращающегося в яблоко раздора для Франции, которой необходимо выбирать между сочувствием к Польше, проявленным во время восстаний XIX в., и стремлением к союзу с русским «катком», сохранившимся с момента заключения альянса в 1891–1893 гг. После попыток поляков захватить Киев Банвиль считает нацеленный на Варшаву марш Красной армии следствием того, что «большевизм в свою очередь опирается на знаменитый закон национальной преемственности революций». По мнению автора «Политических последствий мира», «…Версальский договор способствовал установлению союза между Германией и Россией, связанного с восстановлением Польши за счет обеих сторон». Банвиль продолжает: «Германцы и русские не любят друг друга, однако они, так сказать, друг друга дополняют. Им необходимо поддерживать отношения, обмениваться товарами, идеями, людьми, и они не могут воссоединиться иначе как над трупом Польского государства. Они еще не настолько договорились, чтобы гарантировать друг другу часть польской территории; им проще разрушить ее и разделить снова. Германия после своего поражения должна естественным образом стремиться к союзу с Россией. Впрочем, это не может быть достаточным основанием для подобного стремления. Польша, кажется, придумана для того, чтобы ускорить сближение двух государств». Отсутствие защищенных границ на великих равнинах Северной Европы и традиций сильной государственной власти, помимо прочего, обрекают Польшу на поражение, поскольку, «несмотря на некоторые губительные последствия революций, случившихся в обеих империях (Германской и Российской), они сохранили материальное наследие и традиции, завещанные одной из них королями Пруссии, а другой – московскими царями». Весьма озабоченный дальнейшей неопределенностью судьбы Польши, чьей защитницей неосторожно объявила себя Франция, Банвиль, тем не менее рассматривает перспективы развития современной ему России вполне реалистично. Подтверждением тому становится сама История: в августе 1939 г. после заключения германо-советского пакта смерть Польского государства была предрешена.

Во время Второй мировой войны американец голландского происхождения Николас Джон Спайкмен (1893–1943) предлагает новый взгляд на баланс сил в мире, критикуя Маккиндера и обеспечивая американских наблюдателей последующих лет необходимым материалом для теоретизации холодной войны, которая на протяжении более чем четырех десятилетий сделает противниками США и СССР. Профессор международных отношений, а затем директор Института международных исследований Йельского университета, Спайкмен излагает свои взгляды в книге «Американская стратегия в мировой политике. Соединенные Штаты и баланс сил», опубликованной в 1942 г., и в «Географии мира», напечатанной в 1944 г., через год после смерти автора. Он отрицает противостояние между континентальными и морскими державами как основу геополитической борьбы, отталкиваясь от фактов заключения союза между Россией и Великобританией в 1914 г. или между СССР и США с 1941 по 1945 г. Он считает устаревшей идею heartland’а – из-за появления новых разработок в области ведения воздушной войны. В противовес этой концепции он настаивает на преимуществах rimland (дуговой земли) – района, находящегося между heartland и примыкающими к ней морями. Именно rimland становится для Спайкмена той осевой зоной, которая ранее была названа Маккиндером heartland. Согласно Спайкмену, тот, кто «управляет rimland, управляет Евразией, а тот, кто управляет Евразией, держит в своих руках судьбу мира». Rimland представляет собой дугу, образованную территориями более значимыми, чем inner crescent Маккиндера. Помимо Западной Европы после Второй мировой войны к ним относятся Греция, Турция, Иран, а также – в Азии – Корея, Вьетнам и Япония. Именно основываясь на подобном анализе, Спайкмен вместе с Джорджем Кеннаном и президентом Трумэном выдвигает доктрину containment [103] советского режима, вышедшего победителем из противостояния с Германией и опирающегося на коммунистические партии, основанные во многих государствах; после создания восточноевропейского щита и «отпадения» в 1949 г. Китая СССР демонстрирует устойчивую динамику развития. Американская «пактомания» последующих лет, самым очевидным образом направленная против Советского Союза, – создание ОАГ (Организации американских государств), Атлантического альянса, заключение АНЗЮС (договора о безопасности между Австралией, Новой Зеландией и США), японо-американского договора, создание СЕАТО (Организации договора Юго-Восточной Азии) и СЕНТО (Организации Центрального договора) – свидетельствует о желании контролировать окраины евразийского континента в целях противодействия СССР, тогда как Сталин, прежде всего заинтересованный в создании восточноевропейского щита или – ценой локальных успехов, например в Иране, – преследовавший цель осуществить проект мирового господства, не имел для этого достаточных средств. Заботясь о протяженности границ, он в большей степени стремился к завоеваниям, чем к поощрению коммунистических революций в Греции, Италии или Франции. Тем самым он опровергал тезис Спайкмена, утверждавшего, что «в мирное время, как и во время войны, основной целью США должно стать предотвращение объединения держав Старого Света в коалицию, противоречащую их собственным интересам».

Французский адмирал Рауль Кастекс (1878–1968), автор «Стратегических теорий» (1937), известен в основном своими размышлениями, связанными с судьбой колониальной французской империи и новыми условиями, сложившимися благодаря механизации войск, развитию военно-воздушных сил и глобализации конфликтов, однако он в равной степени интересовался Россией и ее местом в европейской и мировой истории. Как подчеркивает его биограф Эрве Куто-Бегари [104] , «видение Кастексом истории – и это не должно нас удивлять – строится на реалистической концепции международных отношений. Идеология не имеет никакого значения, и, какой бы ни была власть, страны станут проводить одну и ту же политику; самый мощный побудительный механизм для них – национализм, и власть спонтанно стремится к тому, чтобы стать империалистической, иными словами, стремиться к внешней экспансии, не считаясь с принципами внутренней политики. Члены французского Конвента всеми силами проводили прежнюю политику бывшей монархии, заключили, размахивая условиями Вестфальского мирного договора, Базельский мир, словно воскрешая тень Ришелье. Очевидно также, что Советы продолжают светскую политику царей; большевики и прежние ортодоксы объединяются в стремлении к славизму, в целом выходящему… за пределы национализма и империализма. Идеология здесь становится обыкновенным стимулятором и особенно ширмой для масс, отлично годящейся для использования как внутри страны, так и за ее пределами. Как когда-то религия, идеология соответствует национальной политике, однако, когда она вступает в конфликт с ней, она уступает место стратегическим императивам, германо-советский пакт 1939 г. – яркий тому пример».

Помимо этих представлений о российской преемственности, преодолевающей случайности внутренних политических и социальных перемен, Кастекс применяет к России теорию «возмутителя», которую поясняет в своей «Стратегической смеси»: «В каждом столетии (или в чуть меньший период времени) мы видим присутствие “возмутителя”: существуют развитые, процветающие державы, истекающие соком амбиций, желающие править всеми остальными… Этот “возмутитель”, опираясь на свои преимущества – всевозможные ресурсы, политику, силу оружия, – открыто заявляет о своей цели поглотить или сокрушить соседей, ввязываясь в ожесточенную борьбу с другими странами. Этот “возмутитель” может регулярно действовать подобным образом, если это вписывается в традиционную политику экспансии; примером служит Франция Людовика XIV». Также существуют и «нерегулярные» возмутители – те, кто пережил внутреннюю революцию и обратился к внешним авантюрам; в качестве примера Кастекс называет революционную Францию в период ее борьбы с объединившимися против нее европейскими монархиями, гитлеровскую Германию, фашистскую Италию и Советскую Россию. Борьба против режима-«возмутителя» идет непрерывно, поскольку победа над одним из очередных подобных режимов может привести к тому, что его место занимает его бывший противник. Поражение Наполеона порождает стремление к единству Германии, вскоре обрамленное прусским милитаризмом; точно так же победа Красной армии над фашистским рейхом превращает Советскую Россию в новую опасность для Европы. Другая принципиальная мысль Кастекса связана с тем, что России отведена роль аванпоста, стоящего на пути «усиливающейся» Азии; это усиление началось в результате победы Японии в 1905 г., и, без сомнения, ему способствует взаимное истощение европейских держав, втянувшихся в Первую мировую войну.

В то же самое время он считает, что «правильная» власть могла бы привести Россию к победе в войне, однако не забывает об опасности, которую в этом случае могла бы представлять Российская империя, если бы в 1915 или 1916 г. ее неисчерпаемые средства способствовали победе Антанты. Он радуется тому, что произошло бы в противном случае: «Наоборот, Россия, в течение трех лет игравшая чрезвычайно важную роль, сковывая и изматывая германские войска, смогла бы вовремя исчезнуть – безболезненно для нас, и ее место заняли бы Соединенные Штаты. Последние, в свою очередь, сумели бы существенно помочь нам, не имея времени стать чересчур влиятельным государством. Оба колосса оказались бы использованными, а затем свергнутыми в нужный момент – когда они стали бы мешать нам и сделались опасными для нас. Мы, западноевропейцы, избежали берлинского ига, однако – что еще важнее – вместе с тем ига Москвы и Вашингтона. Возблагодарим Провидение, задумаемся над тем, о чем оно предупреждает нас, и насладимся появившейся у нас передышкой». Несмотря на большевистскую революцию, Кастекс продолжает отводить России роль щита против усиливающейся Азии во главе с Японией, которая, как он опасается, может наложить руку на Китай. Потенциальный «возмутитель», новая Россия, может превратиться в один из элементов сопротивления: «Она должна обороняться и взять на себя, учитывая ее силу, роль защитницы европейской цивилизации, став европейским аванпостом на пути Азии, как в доброе старое царское время… имея тесные связи и даже заключив союз с державами, заинтересованными, как и она, в том, чтобы управлять “желтыми”». Он развивает эти взгляды в приложении к книге, озаглавленном «От Чингисхана до Сталина», которым он дополняет II том «Стратегических теорий» («Стратегический маневр»). В 1950-е гг. он возвращается к этой теме и в статье, опубликованной в феврале 1955 г. в «Журнале национальной обороны» и названной «Москва – оплот Запада?», роль азиатского врага отводит уже не Японии, а маоистскому Китаю, который, однако, еще не отделился от СССР. В своем видении России на протяжении XX в. он считает переломным моментом ее истории не Октябрьскую революцию 1917 г., а проигрыш в сражении с японцами возле острова Цусима весной 1905 г. Все еще надеясь в 1960 г. на неизбежное и благополучное примирение «белых людей», то есть русских и западноевропейцев, Кастекс тем не менее воспринимает СССР в качестве «возмутителя» и упрекает американцев за их отказ признать коммунистический Китай, считая, что подобное признание могло бы превратить Китай в «союзника океанских наций». Размышления Кастекса о России не лишены предубеждений и противоречий, поскольку, с одной стороны, он призывает к созданию союза «белых людей» против Азии и мощных резервов, которыми тот смог бы располагать, а с другой стороны, констатирует, опираясь на стратегический подход, что та же Россия становится после Второй мировой войны главным «возмутителем». Концепция, которую он развивает на протяжении всей своей карьеры аналитика и наблюдателя за мировыми процессами, глубоко оригинальна, несмотря на то что в то время она не получила должного внимания.

Окончание холодной войны, приходящееся на 1989–1991 гг., естественным образом привело к новым взглядам на мировое устройство. Фрэнсис Фукуяма в книге «Конец истории» грешит чрезмерным оптимизмом и полагает, что США, победившие в длительной конфронтации с СССР, не могут забыть о потенциальных соперниках, способных противопоставить себя «Империи добра», которая, казалось бы, в состоянии обеспечить человечеству – путем распространения демократической модели и раздачи гарантий устойчивого развития, основанных на глобализации экономики, – спокойное будущее и процветание. Опубликованная летом 1993 г. в журнале Foreign Affairs [105] статья Сэмюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций» становится первой ответной реакцией. Основной тезис ее автора следующий: цивилизационные конфликты отныне приобретают вид национальных войн и идеологических столкновений, неизбежно следующих за ними. Из нее же мы узнаём, что цивилизационные пространства, определенные Хантингтоном, довольно точно соответствует тем, что находятся в сфере стратегических интересов США; это объясняет пристальное внимание США к Японии, отличающейся от китайской конфуцианской цивилизации и, без сомнения, играющей роль американского авианосца у берегов Восточной Азии; кроме того, особое значение уделяется присоединению Европы к «западной» цивилизации, расширение которой обеспечивается с помощью НАТО. В то время как европейский «полуостров» находится в той же зоне, что и Северная Америка, «славянская православная» цивилизация пребывает в изоляции и соприкасается с востоком континента. Подобный взгляд на новый мир, возникший в 1990-е гг., будет способствовать узакониванию политики полного roll back [106] России. Но сначала Хантингтон предлагает обратить внимание на другого противника США в борьбе за мировое господство – «исламско-конфуцианский» блок. Легко критиковать эту статью за чрезмерные упрощения и незнание разногласий, определяющих особенности развития «мусульманской цивилизации», о которой автор пишет в тот момент, когда Вашингтон – в Афганистане, на Балканах, на Кавказе и в Персидском заливе – вступает в тесное сотрудничество с исламистами, надеясь, что те в меньшей степени будут демонстрировать свой антиамериканизм.

Через несколько лет после Хантингтона советник Джимми Картера Збигнев Бжезинский в книге «Великая шахматная доска. Господство Америки и ее стратегические императивы» склоняется к тому, что именно американская политика, позволившая ей сохранить гегемонию в мире, оставаясь «имперской республикой», способствовала победе США в холодной войне. «Великая шахматная доска» – это Евразия, где проживает 3/4 населения земного шара и где сосредоточена б'oльшая часть мировых природных ресурсов. Как и Спайкмен за полвека до него, он напоминает об опасности для стремящихся сохранить свое превосходство Соединенных Штатов появления государства или группы государств, которые смогли бы так или иначе установить на Евразийском континенте свое влияние. Западная Европа, где основными странами являются Франция и Германия, явно не намерена оспаривать главенство Соединенных Штатов, тогда как Россия, будучи одной из ведущих ядерных держав, обладательницей самой большой территории в мире и огромных ресурсов, особенно энергетических, сохранила потенциал, который однажды может позволить ей выйти на первый план, пройдя через 1990-е гг. – «самый мрачный период своей истории». Следовательно, надо ослабить Россию, лишив ее связей с постсоветскими государствами – ближним зарубежьем. Для достижения этой цели американские усилия должны быть сосредоточены на Украине, Азербайджане и мусульманской Средней Азии: следует наладить с ними связь, чтобы направлять их углеводороды на мировой рынок в обход России. Это приводит к формированию в то время достаточно понятной модели – оси Ташкент – Баку – Тбилиси – Киев; данный процесс сопряжен с различными рисками, но великолепно соответствует американской стратегии, направленной теперь не на сдерживание, а на вытеснение Российского государства в глубину континента. Бжезинский полагает, что в реализации этой программы американцы могут рассчитывать на своего верного союзника – Турцию, правда, сегодня это уже не столь очевидно. В равной степени он надеется на благоприятные изменения, которым может подвергнуться теократический иранский режим, – и вновь ожидания не оправдываются.

Американские стратеги оказались слишком оптимистичны, заявив, что Китаю потребуется по крайней мере двадцать пять лет, чтобы занять свое место среди ведущих мировых сил; доказательство тому – быстрое развитие Поднебесной империи, ставшей в 2010 г. вторым в мире государством по уровню экономики и, кроме того, сблизившейся с Россией в рамках Шанхайской организации сотрудничества [107] . В любом случае, именно с «Балканской Евразией» – обширной зоной, простирающейся от Турции до Афганистана через Кавказ, Иран и бывшую советскую Среднюю Азию, – придется в первую очередь считаться Соединенным Штатам, которые должны будут постепенно вытеснить оттуда своего давнего соперника – Россию. В предисловии к французскому изданию «Великой шахматной доски» [108] Жерар Шалиан полагает, что США заняли на евразийской сцене позицию арбитра на неопределенное время. Наименьшее из того, что мы можем констатировать, – быстрая смена ситуации: прошло только четырнадцать лет, и Вашингтону пришлось столкнуться с гибельными последствиями «борьбы с терроризмом», начатой вскоре после атак 11 сентября 2001 г. Эта борьба привела к хаосу в Ираке и Афганистане, в то же самое время Россия в 2000 г. начала удивительное возвращение на мировую авансцену. Тем не менее можно полагать, что последние события, случившиеся в «кризисной дуге» от Марокко до Пакистана, – иначе говоря, революции «арабской весны», аналогичные «цветным» революциям, всколыхнувшим ранее окраины России (революции, последствия которых сложно предсказать), – отвечают стратегии США, использующих силы сторонников «демократических» революций или приветствующих военное вмешательство своих европейских союзников, как это было в Ливии. Относительная неудача на «Евразийских Балканах» может быть компенсирована успехами на гораздо большем пространстве; не исключено, что это позволит Вашингтону снова стать лидером в Большой игре, цель которой – контроль над ресурсами Евразии.