Чтение онлайн

— Интересует… но я не привык лезть через головы друзей.

Моцкус не мог нарадоваться этому парню и, не вмешиваясь, наблюдал, как Саулюс набил машину всякими радиоприемниками, магнитофонами, понаделал всяческих усовершенствований и кнопок. Ему нравилось усердие шофера и какая-то легкомысленная его привязанность к технике. Нравилось и его откровенное, несколько скептическое отношение к жизни, любовь к юмору и довольно непонятная способность радоваться всему, что ново, непривычно и заставляет поломать голову.

Однажды по пути домой Саулюс включил магнитофон. Играла грохочущая музыка, потом умолкла, и вдруг послышался голос заместителя Моцкуса.

«Саулюс, приведи машину в порядок, а ключи оставь секретарше».

«А Моцкус?» — спросил Саулюс.

«Он улетает в Москву».

«Без его разрешения не могу».

«Если хочешь спасти свою душу, знайся лучше со сторожами, а не с их начальниками. Словом, замещай и властвуй!»

— Выключи! — почувствовав приступ тошноты, попросил Моцкус. — Я не выношу шпионов. — Перед глазами Виктораса прошла вся трагедия семьи Саулюса, он даже передернулся.

— А если бы я все это выложил на бумаге? — неожиданно спросил шофер.

— Тогда другой разговор.

— Странный вы! — удивился Саулюс. — Это моя звуковая жалоба, и больше ничего. Во всем мире люди уже завещания пишут на магнитной ленте, а мы все еще по старинке — мелом на заборе.

— Я тебя очень прошу.

— Мне этот заместитель надоел. Он бегает за Лаймуте, а потом ваша жена допрашивает меня, как ребенка.

— Я разведен.

— Все равно.

— Неужели она и теперь приходит?

— Изредка.

«Дурак, Моцкус своей старушки боится больше, чем светопреставления», — в их спор снова вмешался голос заместителя.

— Выключи! — крикнул Моцкус.

Магнитофон умолк. После паузы Викторас чуть спокойнее принялся объяснять:

— Я не выношу доносчиков. Мне кажется, что доносчик считает меня слепым и тупым идиотом. И с другой стороны, создается впечатление, что человек вредит другому, чтобы постепенно высвободить место для себя.

— Мне такая опасность не грозит, так как я никогда не смогу занять кресло вашего заместителя. Кроме того, заместителем надо родиться.

Они долго ехали молча. Потом Викторас спросил:

— А мой голос у тебя записан?

— Да, но вас я записываю лишь тогда, когда вы философствуете.

— Интересно.

Раздался щелчок, какое-то страшно быстрое, трескотню Буратино напоминающее бормотание, потом все утихло и странный, непривычный голос сказал:

«По словам Шатобриана, действие, которое не зиждется на знании, суть преступление или что-то похожее на него…»

— Кому я это говорил?

— Своему тестю.

«…Я полностью согласен с этой мыслью. Еще не ведая, что на свете жил Шатобриан, я все время придерживался такого правила. Нехватка информации — основной источник всех человеческих бед и конфликтов, а для государственных деятелей недостаток ее — несчастье и крах. Куда приходят знания, там не остается места для страха, хаоса, фанатизма. Знание — это свобода…»

— Ты можешь размонтировать это устройство? — спросил Моцкус.

— Могу. Но почему?

— Я так много работаю, что не успеваю все записывать… Было бы очень хорошо установить такую вещичку в моем рабочем кабинете.

— Я другую для вас достану.

— Спасибо, но в машине не держи, а то люди черт знает что подумают.

— Даю слово, что ничего, кроме музыки, я записывать не буду.

— Я верю тебе.

Саулюс сдержал слово. Но самое странное: общаясь с шофером, Моцкус чувствовал, что не может лгать этому прямодушному парню, как не смог бы соврать сыну или другому близкому человеку. Они подружились в те дни, когда Моцкусу было страшно тяжело, иногда даже жить не хотелось; когда жена, содрав со стен ковры и поснимав все картины, сбежала к матери; когда она вместе со своими друзьями — врагами Виктораса — накатала во все инстанции несколько десятков жалоб; когда в институте одна комиссия сменяла другую и деньки Моцкуса, можно сказать, уже были сочтены. Но вмешался тесть.

— Чего ты молчишь? — спросил, ворвавшись в кабинет.

— А что я должен делать?

— Защищаться.

— Мне довольно легко было бы доказать, что я не бандит, не вор, не какой-нибудь распутник… Но скажите, как мне доказать, что я не кит? Если там верят в эту дрянь — пожалуйста, мне наплевать на любую службу. Пускай снимают. У меня есть своя область науки, которой мне хватит до конца моих дней и еще дольше.

— Не хватит! Проиграв ей как директор института, ты проиграешь и как ученый. Ты плохо знаешь Марину… Ну, а эта женщина, с который ты снюхался, как у тебя с ней получается? — спросил тесть. — Марина мне жаловалась.

— Кажется, я ее люблю.

— За что?

— Она не мешает мне работать.

— Тебе кажется или ты на самом деле втюрился в нее как баран?

— Она ждет ребенка.

— Она ждет ребенка, а тебе еще только кажется! — рассмеялся тесть. — Ни черта ты не любишь, кроме своей науки. — Он чуть ли не насильно потащил Виктораса к министру и, еще не переступив порог, начал: — Мой муж подлец, распутник, националист, убийца, но верните мне мужа…

— Вы о чем? — спросил министр.

— О жалобах своей дочери.

— Мы обязаны их проверять.

— Не обязаны! — повысил голос тесть.

— Почему?

— Потому что когда пройдет бзик, она по-другому заговорит.

— Я считаю ее серьезной женщиной.

— И продолжайте считать ее таковой, но не забывайте, что человек бывает в таком состоянии, за которое он не отвечает или отвечает только отчасти. — Тесть вытащил из кармана какую-то книжку, расправил ее, открыл и сунул министру под нос.

Краешком глаза Моцкус прочитал: «Критический возраст женщины». В душе он фыркнул, но лицо у него оставалось застывшим как у мумии. Министр покричал, порассуждал, но работу комиссий прекратил.

Викторас тогда вел себя как сумасшедший. Почти каждый день он шатался по лесам и стрелял что подворачивалось под руку. Он стыдился и себя, и своей нерешительности, нечеловеческого унижения и звонков влиятельных людей, намеков и споров, сводящих его с ума. Ему не помогала даже близость Бируте. Но все это было чепухой по сравнению с последней акцией жены… Это событие он даже сегодня не может назвать иначе.