Чтение онлайн

Мы с Грайне сердечно приветствовали друг друга, чего не сказать было о встрече тестя и зятя, и в который раз меня неприятно поразило их дурное меж собою отношение.

— Отчего же ты не известил о свадьбе? Как бы я хотела присутствовать на церемонии! — укорила я деда и, лишь договорив, поняла, что спрашивала напрасно. Дед, конечно же, отправил весточку, но отец, мало того что не позволил разделить счастливые минуты на торжестве, даже не обмолвился о втором браке тестя.

— Прошу к столу, — объявил распорядитель по знаку отца, и гости с радостью подчинились.

Мы сидели на возвышении, и я свободно могла видеть, как велико число риагов, что составляли собою целую армию. Столы были составлены так, что перед нами и меж двух длинных рядов ниже оставалось свободное место, где певец затянул долгую историю о славной старине, но скоро наскучил гостям, которым хотелось переговариваться и веселиться, а не внимать героическим деяниям давно умерших королей и воинов.

Гораздо лучше приняли шутов, что принялись барахтаться, драться и гомонить на разные голоса. Гости хохотали, мне же было жаль этих бедолаг, выставленных на потеху толпе. Помимо прочего, у них с собою были животные, многие из которых выглядели достойней хозяев, например, изумительно умный кот чёрной масти, что изображал монаха, переворачивая лапой подшитую стопу листов с не вполне приличного смысла изображениями, и гнусавым тоном мяукал. Но особенно всех позабавил подверженный людскому недугу винопития пёс с унылой длинной мордой и глазами выпивохи. Успевшие опорожнить немало кубков гости хохотали, лили питьё из собственных чаш, пёс с готовностью принимал угощение, вертя хвостом и приходя во всё большее возбуждение. Я же хотела оказаться как можно дальше от всего этого, хоть пересесть к деду и его милой супруге, которым по статусу надлежало сидеть несколько ниже. Дед заметил мой взгляд и ободряюще улыбнулся.

Перемены блюд следовали одна за другой, гости тяжело отдувались и расслабляли пояса. В`ина лились рекой, юноши-чашники сбивались с ног, обнося всех жаждущих. Наполнили и мой кубок, но я сделала не более пары глотков, опасаясь за своё самообладание.

Отец же ни в чём себе не отказывал, да и, правду говоря, сколько бы ни выпил, он никогда не выглядел хмельным. Блодвен цедила по капле, изящно обхватив кубок тонкими белыми пальцами, взгляд её нет-нет обращался поверх золочёного ободка кубка куда-то в тень под стеной. Я посмотрела туда же и увидела Джерарда, что был так рядом, но в стороне от всех. Стройными рядами вдоль стен начищенным металлом красовалась стража; наёмник, как всегда, был одет в тёмную неброскую одежду, оружия при нём не было видно, хоть это ни о чем не говорило, руки покойно сложены на груди. Рискуя быть застигнутой на своём интересе, я любовалась им, его непринуждённым изяществом, и с горечью подумала, что ведь он не менее родовит, чем прочие наши гости, которые теперь объедаются и напиваются, хохочут над ужимками шутов, а он, должный быть первым среди знати, отделён холодом отчуждения даже от простых воинов.

Вот он был на прежнем месте, незаметный, как тень, и даже призрак чувства не отразился на холодном лице, а вот — над запрокинутыми головами гостей, над разинутыми глазами и ртами, птицей перемахнул через правый, ближний к нему из нижних столов, распугав шутов, метнулся к нашему возвышению и выбил уже наклонённый к губам кубок из отцовской руки.

3

По залу порывом ветра пролетел слитный вздох. Ещё одно неуловимое движение — и прямо под ноги страже с тонким криком упал какой-то человек. Я не видела как дотянулся до него Джерард и швырнул воинам, которые скоро опомнились, и обомлевший пленник забился в жёсткой хватке. Скорей догадалась, чем поняла, что это один из прислуживающих гостям юношей, которые были столь неприметны, что никто и не замечал, как выпитые кубки вновь оказываются полными, точно по волшебству.

Обеими руками я вцепилась в сидение под собой, точно боялась перевернуться. Отец неспешно положил на укрывающую стол алую ткань опустевшую ладонь, не спуская с застывшего перед ним наёмника неподвижно-холодного взгляда, которого я за всю жизнь не превозмогла выдерживать.

— Объяснись, — коротко потребовал ард-риаг, движением руки приказывая всем замолчать.

— В твоём вине, лорд, — ненароком, не иначе — оказалась лишняя приправа, — язвительно ответил наёмник.

— Даже если так, теперь этого не узнать наверняка, — услышала я голос деда и поняла, что он прав. — Остин, ведь у юноши не было времени вежливо забрать у тебя чашу, отравлено было вино или…

Дед не досказал. Раздался перемежаемый визгом скулёж, вскоре затихший. Принадлежавший шутам пёс, учуяв запах разлившегося вина, вылизал с пола отраву и теперь околевал, суча лапами и вывалив из пасти язык, роняя клочья пены.

— Что ж, сомнение разрешилось, — спокойно ответил сам себе дед. Грайне рядом с ним прижала ко рту ладонь, не сводя расширившихся глаз с несчастного животного, и муж ободрительно пожал её руку. Достал из поясного кошеля пару монет и кинул их сбившимся в кучу шутам. — Плата за убытки. И унесите собаку.

Шуты ловко подхватили щедрую подачку и были таковы, забрав пса вместе с живыми питомцами.

— Музыку! — гаркнул отец, и волынщики с дудочниками тотчас заиграли, нестройно, но громко.

Гости верно поняли намёк и, отяжелевшие от щедрых яств и порядком захмелевшие, выбирались из-за столов, чтоб притопывать и заплетаться ногами под визжащие звуки. На местах остались немногие: отец, побледневшая Блодвен, я, невозмутимый дед с испуганной супругой, Джерард, по-прежнему ведущий себя так, словно ровным счётом ничего не приключилось, стража и пойманный Джедом чашник.

Я могла не смотреть в сторону отца и без того зная, что он в ярости. Врагов у него было предостаточно, и причина заключалась не только в его положении, но и в несчастливом характере. Отец был человек жестокий, мстительный, непримиримый ко всему, что казалось не по нём, — как такому не нажить ненавистников? Доходили и до меня слухи, что на жизнь отца не единожды уж покушались, и, хоть ни одно из тех предприятий не удалось, он пару раз находился на волосок от смерти.

И вот новый удар. И я не взялась бы даже гадать, кто нанёс его. В Таре, здесь, в пиршественном зале собрались самые влиятельные люди страны, самые опасные враги ард-риага. Не менее половины присутствующих могли по той или иной причине желать отцу смерти и имели возможность претворить замысел в действительность, другая же половина по меньшей мере не любила его. Я сомневалась, что существует хоть один человек из ныне живущих, кто бы любил отца, если я, родная его дочь, теперь не испытывала к нему ничего, кроме страха.

— На твоём месте, Остин, я был бы благодарен молодому человеку за спасение, — ровным тоном заметил дед, отпивая воды из кубка. — Несчастная издохшая тварь своим примером показала участь, что ожидала бы тебя, не случись поблизости пары острых глаз и сильных рук.

— Я запомню твой совет, Гвинфор, — выцедил отец и сделал стражникам знак.

Те приблизились, волоча обвисшего чашника. Он был совсем ещё юным, почти мальчишка, с длинными вьющимися волосами, смазливым и капризным лицом, теперь белым от страха. Кажется, он не мог даже говорить.

— И даже последую ему, — продолжил ард-риаг, отправляя в рот кусок кабанятины. — Сегодня ты показал свою верность, наёмник, но этого мало. Я хочу знать, что могу доверять тебе. Я хочу, чтоб ты спросил этого бледного щенка, кто ему заплатил. Полагаю, ты умеешь управляться и с ножом, и с плетью.

Блодвен сидела, точно мраморная статуя из тех, что высекали когда-то мастера из южной страны за морем. Полагаю, что и я выглядела не более живой.

Джерард сомкнул ладони на широком клёпаном поясе, и толстая кожа согнулась вдвое, так он стиснул пальцы.

— Я не палач, лорд, — сказал он тихим трудным голосом.

Распластав по столу ладони, отец приподнялся в кресле.

— Ты станешь тем, кем я прикажу! И не к чему строить из себя монаха, наёмник. Или мне не известно, что ты стоишь по колено в крови?

— Да, я много убивал. В сражениях, где все были с оружием в руках. И никого не мучил.

— А теперь я твой господин. И приказываю узнать, кто покушался на мою жизнь. Но если ты столь высокодуховен, что мой приказ тебе претит… Что ж, будет нетрудно сыскать желающих занять твоё место, не так отягчённых моралью.