Чтение онлайн

— Ну-ну, не гневись на старуху, голубка. Слыхала я, будто родитель твой, думая тебе досадить, сам себе навредил. Прежде того приказал Джерарду у отравителя дознаться, кто яд дал, кто заплатил, а тут как приспела дурная блажь, да и отозвал парня из подземелий. То, что на пиру было, ты, знамо дело, лучше моего порасскажешь. Но, пока вы ард-риага злобу тешили, отравителя — того!

Нянюшка выразительно провела по горлу ребром ладони. Я невольно вздрогнула.

— Вот как… Отец оказал себе дурную услугу. Чашник мёртв, как же теперь узнать, кто распорядился о покушении?

Нимуэ развела руками.

— Да как… никак! Батюшка твой чёрный весь от злости; праздник невесел: хозяин слова сквозь зубы цедит, хозяйской дочки вовсе не видать. Заболела, знать… от счастья привалившего. Главное, что на любезном твоём гнева не выместить, как было б, помри мальчишка при нём. А так — ард-риаг сам велел прийти, кроме себя и винить некого. Тех, что преступника сторожили, на его ж место отволокли да немногого добились. Иль и впрямь проморгали, остолопы, или господина сменили и крепко ему верны.

Я молчала и размышляла о том, чем поделилась Нимуэ; думы, точно на привязи, крутились вокруг отца, но были не о покушении и вовсе не касались событий недавнего прошлого. Страшно было даже говорить об этом, страшно узнать, но я решилась. Чего осталось бояться?

— Нянюшка, если ты любишь меня, скажи правду.

Нимуэ встрепенулась, как большая птица.

— О чём, моя светлая?

Я больно прикусила губы. Чёрная, жуткая мысль свидетельствующим против беззакония узником рвалась из темниц рассудка, облекаясь в слова, запретные, греховные. Я посмотрела в испуганно блестящие глаза Нимуэ. Не упущу ни слова, ни жеста, ни взгляда, чтобы по отразившимся в них мельчайшим движениям души разоблачить истину.

— Об отце. Ведь это он убил мою мать?

Вопрос лишил Нимуэ голоса, она могла лишь смотреть на меня, без тени испуга, но со столь красноречивым изумлением, что слова показались излишни.

— Да что ты такое удумала? Вот уж воистину не за что мне ард-риага обелять, но вот тебе мой единственный ответ: не было такого и быть не могло! Любил он светлую мою, любил до безумия, до помрачения и приблизил, быть может, её конец, но убивать? нет! Или не на моих руках угасала Гвинейра? Или мало я повидала до неё и после, как мучаются в родильной горячке, чтоб с чем другим спутать? Нет, Ангэрэт, хоть тебе и не за что любить отца, но здесь ты к нему несправедлива. Или я своими глазами не видела, как мучился он вместе с нею, как метался и рыдал, как держал её за руку, как не спал ночами? Он одержим был ею, как одержимы бесноватые, и немало горя причинил, сам того не разумея, но и пальцем её не тронул.

Я вовсе не цеплялась за невольное подозрение и рада была услышать беспристрастное и при том самое решительное ему отрицание.

— Пусть так. Но для чего она решилась стать его женою? Ведь не за властью она гналась.

— Для чего? — Нимуэ вздохнула, завозилась, кутаясь в платок. — Спроси юную девушку, прекрасную и беспечную, ни в чём не знающую отказа, не ведавшую горя, какие назовёт она тебе причины? Ард-риаг был красив и молод, он нравился всем, а выбрал одну и ни на кого более не смотрел. Встретил её, когда она была почти ещё дитя, но женское лукавство рано проснулось в ней. Ей нравилось поклонение и обожание, нравилось, когда тот, кому принадлежит вся власть Тары, поступает по её слову, нравилось внимание и подарки. Он видел её не так чтоб часто, девочка моя взрослела, а детская блажь осталась, вдобавок к ней явились и новые бредни. Она чувствовала, что любима, любима, как в сказке, большего не потребовалось… Ты знаешь отца всегда одним, иным не можешь помнить, но ведь до смерти Гвинейры он был не так мрачен и зол, он был с нею ласков, был и весел. Не каждый человек прост и ясен, точно ручей, видимый до последнего камушка на дне. Бывает человек как мутная вода, как топь, что притворилась цветущей луговиной, как лёд, что только кажется прочен, а сам проломится, не сделаешь и шага… У Гвинейры жизнь была как песня, короткая, весёлая. Куда ей было разгадать в потаённой душе изъян? Уж на что риаг Гвинфор, хоть никогда того прежде ни в чём не делал для дочки отказа, а тут и отговаривал, и увещевал, и стращал её, да всё без толку. Гвинейра — дочь единая, любезная, с малых лет знала, как своего добиться. Вот и добилась. Да и после замужества, не сказать, по правде, чтобы так уж сожалела она, узнав истинную суть супруга. Хоть и пугал он её порой, хоть и разрушительна была его страсть, не слышала я от неё ни слова горечи о своём решении. Любила ли она его ответно или в том причина, что всегда нравились матушке твоей опасные забавы… о чём толковать теперь! А, может, поняла, что всего лучше было ей по добру согласиться стать женой ард-риагу, а иначе… ведь он-то всегда брал своё. Два годка они прожили, Ангэрэт, каждый миг, как последний. Нельзя так быть одержимым, чтобы весь мир в едином человеке замыкался. Уж на что тогда жалела я его… чёрный он был от горя, глаза чёрные — не взглянешь, страшно. Точно и не знал, на каком он свете. Думала: недолго быть телу живым, когда души в нём нет. Ведь, если и была у ард-риага когда душа, забрала её Гвинейра, всё, что было в нём хорошего, забрала, негодное оставила. А как смотрел тогда он на тебя, кровиночку, страх за горло хватал… не разлучалась я с тобою, моя светлая, ни на миг, на ходу спала, не ела… боялась. Иль о стену расшибёт, иль в объятиях задушит, зацелует насмерть…

Нянюшка смолкла, понурив непокрытую белую голову. Я опустилась перед ней на колени, уткнулась лицом в сухие тёплые ладони. Сначала Нимуэ тихонько всхлипывала, потом перестала. Мы обе сидели без слов, без движений.

Наконец, я поднялась. Нимуэ тотчас встрепенулась.

— Куда ты, моя светлая?

Я улыбнулась краем губ.

— Здесь недалеко… я слишком долго медлила с разговором.

*"Повесть о Байле Доброй Славы" — сага о влюблённых Байле и Айлинн, которые спешили навстречу друг другу и встретили таинственного странника, под личиной которого скрывался бог Энгус. Странник сказал Байле о смерти Айлинн, а ей — о смерти возлюбленного и тем их погубил. На могиле Айлинн выросла яблоня, а на могиле Байле — тис. Из деревьев этих позже сделали таблички и записали на них повести о любви. Таблички эти, попав в руки короля Кормака в канун Самайна, чудесным образом соединились и их хранили, как сокровище.

Друзья и недруги

Замок пуст, выморочен. Сквозняки пролетают привидениями, касаются ледяными пальцами. Или это и впрямь эхо заблудших душ проносится меж западни стен, мечется, запертое в тяжком холоде камней, хранящих память отзвучавших голосов и шаго?. Ищет — как знать — путь к свободе, прошлое или иной призрак, бывший любимым, а быть может, врагом. Всё тщетно, и тоскливый стон мечется в закоулках переходов. Но не время печалиться их тоской, следует спасать собственную, ещё живую душу, пока и она не стала пленницей безответных стен.

Я вошла без предупреждения, без слов. Вошла и встала у порога. Долой робость, долой затверженные правила; ни оскорбления, ни угрозы не принудят меня уйти без ответа.

Блодвен не спала, как и я, и была одна в своих покоях, удививших строгостью, даже некоторой аскетичностью обстановки. Пожалуй, единственным роскошеством, что позволила себе мачеха, было диковинное зеркало из старой бронзы, затейливо украшенное, отражающее медовые блики немногих зажжённых свеч. Стоя ко мне вполоборота, мачеха мерно проводила гребнем по роскошным, волнистым от кос волосам цвета спелого каштана. Лицо её ничто не выражало, движения были как у спящей.

Блодвен ничуть не удивилась моему появлению, словно бы нарочно ждала.

— Ну заходи, раз явилась, — ровным тоном произнесла она, не прекращая своего занятия, исполняемого сосредоточенно и неспешно, словно колдовство или священнодействие.

Я не преминула воспользоваться приглашением и, так как не увидела никакой иной обстановки, присела на край застеленной постели, жёсткой и узкой, точно одинокие ночи коротала на ней девушка, а не давно бывшая в замужестве женщина. Я поняла, что едва ли умела представить, как отец входит в эти тёмные и пустые, словно келья, покои, как ложится на эту постель, так несхожую с супружеским ложем, как обнимает эту женщину, холодную и прекрасную, как статуя.

Я молчала, глядя на мачеху. Наконец, она дрогнувшей рукой опустила гребень. Гордые плечи, укрытые мантией густых кудрей, на миг склонились. Даже в просторном одеянии с широкими рукавами мачеха казалась королевой, даже и испытывая к ней самые чёрные чувства, на которые только способна была моя душа, я не могла не признавать её дивной красоты и того ореола, что окружал её, вознося над всеми.

Блодвен подошла и села рядом, сложив руки на коленях и глядя перед собой. Удивлённая миролюбивым приёмом, я молчала, ожидая её слов, но вздрогнула, обернувшись к мачехе, когда они всё же прозвучали — пламень чувства, облёкшийся в ровный и тихий, ничего не выражавший тон.

— Ненавидишь меня? — безучастно спросила Блодвен и так же безразлично ответила: — Знаю, ненавидишь. А мне — за что было тебя любить? Отдать всё: юность, невинность, красоту — кому ты не нужна вовсе. Ради чего? Разве я выбирала это — соперничать с призраком? Я хотела жить, не запереть себя в склепе, где отовсюду сочится шёпот: «Гвинейра, Гвинейра…» Она проникает в мои сны, мерещится в каждом шорохе. Её лицо, не моё, отражается во всех зеркалах… И ты, её дочь, что так на неё похожа, точно бы она и есть, и всё схожей с каждым годом, с каждым днём… Чему ты удивилась? Я не видела Гвинейру, но твой отец твердит это и не позволяет забыть. Благодари его — я возненавидела её в тебе!