Чтение онлайн

Когда черешар поднялся на сцену, женщина в первом ряду, охваченная неслыханной радостью, толкнула локтем женщину в шляпке:

— Ой до чего же он умный, этот парень! Он часто приходит к нам, иногда даже ночует у нас. Они с сыном лучшие друзья.

— Вы радуетесь так, словно вы его мама! — сказала ошеломленная женщина в шляпке. — Невероятно!

— У него, бедняги, нет мамы. Только отец… Тот высокий мужчина, который уступил мне место, он недавно разговаривал с вами…

Ионелова мама ощутила, как у нее зашевелилась шляпка на голове, или точнее — голова под шляпкой.

Премия канцелярии была присуждена без комментариев: альпинистский костюм — от ледоруба до ботинок, наверное, лучших ботинок, которые когда кто-нибудь видел в городе. Счастливчика звали Теодор, или Урсу, как его называли и в школе, и вне её. Стыдливый, смущенный, вспотевший, красный, словно рак, Урсу спускался со сцены с полными руками. Ботинки свисали у него в руках, словно пушечные ядра. Когда он миновал первый ряд, раздался взволнованный голос женщины в черном:

— Следи, сынок, что б не потерять…

На завалинке маленького, словно игрушечного, дома, обвитого виноградом и плющом, Урсу, голый по пояс, вырезал складным ножом на земле очертания плота, не беспокоясь о жарком летнем послеобеденном солнце. Неподалеку от него в тени отдыхали горные ботинки, утомленные после долгой примерки и ласкового ухода. Рисунок, который возникал под лезвием ножа, терял свои контуры, линии перепутывались и терялись где-то в земле. Урсу забыл о плоте; старые воспоминания растормошили его и оставили во рту горький привкус. Лето было в разгаре, светило горячее солнце, а воспоминания несли его в холодную пору с дождем и снегом на разбитые, хмурые дороги. Он словно видел свои ноги, как они тяжело увязают в снегу и грязи, и словно ощущал сырость, мороз и грязь, которая донимала его, проникая сквозь латаную-перелатаную обувь, приобретенную не известно кем и у кого. Сколько раз он клялся в своей детской душе, когда обувка подсыхала возле печки, что накупит себе, когда вырастет, несчетное количество пар туфель, сапог, ботинок, выставит их напоказ и будет менять обувь каждый день. Он прислонял голые пальцы к печке и держал их так, пока не начинала слезать кожа. Он проклинал зиму с дождями и снегом, и всегда ее приближение вызвало у него страх, начинали болеть ноги. Как он стремился, как он мечтал о том дне, когда будет иметь новую обувь!

Но сейчас было лето, и можно ходить босиком по шелковистой траве на полях или по мягкому песку на тропах.

Урсу повернул к солнцу растерянное от воспоминаний лицо. Лицо скуластое, с правильными чертами, преждевременно возмужавшее, но кроткое благодаря большим глазам, чистым, невероятно голубым. Он заслонил глаза рукой, потом посмотрел туда, где в тени стояли ботинки. И словно увидел их впервые. Обрадовавшись, словно ребенок, он быстренько натянул шерстяные носки на ноги, погладил их своими исполинскими ладонями, потом медленно, словно в замедленном кино, начал обувать ботинки.

В окне у него за спиной появилось бледное улыбающееся лицо матери. Женщина тихо кивала головой, тяжело вздыхала, но следила за сыном всепонимающим взглядом. И голос у женщины был кроткий:

— Оставь, сынок, ботинки, так как ты с позавчерашнего дня ничего больше и не делаешь. Управился бы лучше в хлеву!

Молниеносным движением Урсу снял ботинки с ног и, не оборачиваясь, побросал их в открытое окно дома. Но такая метаморфоза состоялась с ним не из-за материнских слов, а потому, что в воротах неожиданно появился Ионел.

— Ты мне принес что-то? — немного недоуменно встретил его Урсу.

Ионел не сразу ответил на вопрос, а только смотрел ошеломленно, часто мигая. Одет Урсу был весьма удивительно: на нем только шорты, а на ногах шерстяные носки вплоть до колен.

— Что с тобой, Урсу?

— Ничего. Я немного занимался гимнастикой…

— Гимнастикой?

— Да… А чего ты удивляешься?.. Я тренировался на перекладине… Специальные упражнения с перекручиванием и подтягиванием…

— На перекладине? В шерстяных носках?

Урсу лишь теперь понял, почему испытывает удивление Ионел, и вмиг ощутил, как щеки его вспыхнули. К счастью, ему пришла в голову спасительная идея.

— Ага! Ты даже вообразить себе не можешь, как хорошо тренироваться на перекладине в шерстяных носках. Все чемпионы так делают, но это по секрету…

Ионел вынужден был удовлетвориться этим объяснением, в особенности потому, что в своей жизни не выполнил ни единого упражнения на перекладине. Откуда же ему знать таинственные обычаи акробатов!

— Ты принес что-то? — повторил Урсу вопрос. Вместо ответа Ионел показал ему битком набитый портфель, который он до сих пор держал, спрятав за спиной. По-настоящему обрадовавшись, Урсу схватил приятеля за руку, и они оба пошли к дощатому хлеву, который примыкал к дому.

Ионел просто сгорал от нетерпения удивить товарища, так как имелось чем. С трепетом держа портфель возле груди, словно неоценимый трофей, он подался вслед за Урсу по направлению к хлеву. Тесное деревянное помещение с покоробленными стенами, с перекошенной крышей, с густым плетением паутины по уголкам было превращено в настоящий храм. Здесь было ну почти все, необходимое туристу, то есть группе туристов. Как основательно готовились черешары к походу! Что было в этом хлеве? Рюкзаки, ледорубы, бечевки, топоры, лопаты, молотки, гвозди, скобы, нитки, коробки и многое другое.

Увидев все это, собранное в одном месте, нельзя было не спросить себя: неужели что-то забыли юные исследователи? И надо быть очень осведомленным, чтобы заметить недостаток чего-то, без которого невозможна экспедиция. И именно эта вещь была у Ионела в портфеле.

Гость, весьма пораженный и утешенный любопытством и нетерпением, с которым Урсу смотрел на портфель, открыл его, словно выполняя какой-то ритуал, и достал из него… три очень красивых фонаря и дюжину круглых батареек.

Урсу изо всех сил хлопнул правым кулаком по левой ладони: так он высказывал свою нечаянную радость. Лишь его собственная ладонь способная была выдержать удар такой силы. Всякое другое препятствие было бы разрушено. Парень был очень рад. Сколько раз он останавливался перед витриной магазина в центре города, чтобы полюбоваться этими фонарями, большими, длинной с человеческую руку! Они до боли захватывали его, и он даже не представлял себе в такие минуты, что вскоре фонари станут собственностью черешар и даже будут храниться у него в хлеву.

Три охотничьих фонаря! Почему три, если для любой экспедиции хватило бы одного, двух или, по крайней мере, трех маленьких?.. Неужели черешары должны были путешествовать и ночью? Или их поход имел другую цель, достичь которой нельзя без фонарей?.. И, наконец, что же это за тайна экспедиции черешар?

Много было тех, кто старался разгадать тайну черешар, загадку их экспедиции, но никто не стремился так горячо и с таким риском, как Тик. Мария уже терпеть его не могла, он заставлял ее убегать, куда глаза глядят. Малыш не давал ей покоя ни на миг, он всюду преследовал ее угрозами или с лестью, следил за ней открыто или тайно, упрямо желая достичь своего во что бы то ни стало. Малыш выработал дьявольский план: не отходить от Марии ни на шаг и все время быть при ней с одним и тем самым вопросом на устах:

«Ну, ответь пожалуйста, куда вы идете в экспедицию? Я никому не скажу, ни словечком не обмолвлюсь. Даже Цомби…»

И так все время, каждую секунду, если удастся. Наконец она не выдержит и скажет одну-единственную фразу, например такую:

«Так, заноза! Мы идем вот туда, ясно?»

Туда, по замыслу Тика, означало бы место экспедиции, число, одним словом — все.

Но чернавка с косами и глазами, цвет которых она одолжила у неба, была неслыханно упряма. Она и сама не могла бы объяснить, откуда у нее столько сил держаться. Белокурый сорванец неутомимо и постоянно подтачивал ее, словно вода камень, нервы девушки были в ужасном напряжении, однако она находила в себе силы смотреть на своего братца равнодушным взглядом, словно и не видела его. Если бы он подошел хоть чуть-чуть ближе, она наклонилась бы к его уху и кричала бы десять часов подряд то, что он заслужил. Но малыш ни разу не сделал опасного шага. Он ходил себе поодаль, убежденный, что терпение — наилучший его друг.