Чтение онлайн

Мариса затопила печь. Детектив открыл окно, накинул на плечи плащ, уселся за стол, хмуро уставился на разбросанные по нему письменные принадлежности и листы.

— Тем самым Бардом что ли? Разумеется нет — покачала головой Мариса, села на кровать перед печкой и печально сложила руки на коленях — это имя у него было Бард, а фамилия Румкеле, как и моя в девичестве. А у того Барда, который с Тинкалой Старшим осадил Гирту, фамилия была Пенден. Это на востоке, в Столице, в Лансе, в Акоре такие дурные фамилии. Его наняли и прислали под видом борца за свободу и патриота, чтобы помог захватить Гирту, но не вышло, и он исчез также внезапно, как и появился. Провокатор купленный и мразь, одним словом. Впрочем, все равно мы никогда не узнаем, как все было на самом деле и все зовут его просто генерал Бард, потому что такую фамилию без логопеда не выговорить. На самом деле он не был генералом, ну не тот, а мой дедушка. Просто он тоже был Бард, и к нему в кабаке, где он пил, и приклеилось…

Устав от этого сбивчивого, бестолкового объяснения, детектив нетерпеливо кивнул, сказал «ага» и, чтобы не смотреть на нее, отвернулся от Марисы. Она заметила это, подошла к нему, встала за его спиной, положила руки ему на плечи.

— Ну что с тобой? — жалостливо спросила она, нахмурившись, и сильно сжала пальцы. Детектив молчал. Он сгорбился, положив ногу на ногу, сидел, нахохлившись на стуле, как тетерев в лесу на ветке.

— Встань — приказала Мариса.

Он вяло повиновался. Она повернулась к нему спиной, прижалась всем телом. Поймала его ладони и положила себе на грудь, раскинула в стороны руки в широких рукавах, как крылья птицы, откинула голову, приласкалась затылком к его щеке.

— А теперь расскажи мне, что случилось — тем же повелительным тоном, приказала она Вертуре. Но он только отнял от нее ладони, поймал ее руки и опустил их. Положив подбородок на ее плечо, бессмысленно уставился в окно на идущий снаружи ливень.

Все пошло по замкнутому кругу: ему становилось все более стыдно от желания, чтобы его пожалели, но он ничего не мог с собой поделать, потому что от этой, нахлынувшей на него еще в музее хандры, от этих насмешников-студентов, у него уже не осталось никаких сил, а от этих душевных угрызений становилось еще более грустно и обидно, что еще больше портило его и без того дурное настроение.

— Все ясно — заключила Мариса, так и не дождавшись от него вразумительного ответа, но не сдвинулась с места, осталась рядом с ним.

— Я просто устал. Устал от всей этой бесполезности, устал от того, что происходит вокруг, устал от этой вашей бестолковой Гирты и от всех этих вечно страдающих, жалующихся, оправдывающихся, плачущих, но не желающих просто взять и сделать хоть что-нибудь самое маленькое, но хорошее, людей. Я все понял. Всем просто все равно. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы что-то исправить, изменить. Мне дурно от всего этого лицемерия и лжи. Я хочу домой в Мильду, а лучше на юг, в Лиру, гулять между старых домов, дворцов, особняков и замков, бродить по старым улицам и кипарисовым аллеям без какого бы то ни было смысла — наконец ответил тяжелым голосом детектив — хочу туда, где тепло и растут пинии. Где акведуки и выгоревшая на солнце черепица, где храмы, соборы, лестницы и сложенные тысячу назад стены. Где монахи ходят по улицам, съезжаясь со всех концов земли, где непрестанно звонят колокола и церкви полны благочестивых и добрых людей, где в каждом доме принимают паломников, где радушные хозяева сажают гостей за стол, а вечером предоставляют кров и постель. Где сердце всего христианского мира, где мудрые, наученные святыми старцами и писаниями Апостолов патриархи церкви Христовой стараются сделать мир лучше, где людьми правят вера и служение, а не жадность, глупость, пижонство и деньги… Я устал. Устал от этой полиции, от этих бесконечных разбирательств, от этих преступников, от всех этих беспредела, беспринципности, вероломства и мелочности. А главное от того, что ничего не выходит, и я ничего не могу изменить. Просто все надоело. Все омерзительно. Тут нет логики. Это просто невыносимо.

— Ничего — понимающе кивнула ему, развернулась, держа его обеими руками за запястья, заглянула в лицо снизу вверх Мариса — я тоже нередко рыдаю в подушку. Даже несмотря на то, что по большому счету Господь Бог меня ничем особенно не обделил, и только я одна повинна во всем, что со мной случилось. Ева постоянно говорит, что я тупая дура, но всегда обнимает меня, гладит по голове и мне становится легче. Пойдем, приляг, я приласкаю тебя. Мы все люди. Нам всем бывает плохо, и самое гадкое, когда в таком состоянии все только и говорят тебе «возьми себя в руки», «не будь тряпкой», «будь сильней», а мне все так постоянно всегда и говорили. Но я не такая как они, не хочу быть такой, я знаю каково слушать это, и сама никогда не буду так говорить.

Она усадила детектива на кровать и налила ему грушевого вина, поднесла ему, чтобы он выпил, а после, забрав пустой фужер, надавила ему на плечи, уложила его на постель, легла рядом с ним, укрыла обоих пледом, прижалась спиной, и сказала.

— Обними.

Он протянул руки и сделал, как она просила. От этих простых действий, от присутствия рядом желающей помочь ему женщины, не оставшейся в стороне от его бед, решившей разделить с ним его печаль всем своим израненным сердцем, ему стало немного спокойнее и легче. Вертура пригрелся. Выпитое слегка замутнило рассудок, притупило тоску и обиду.

— Мало быть наученными святыми отцами церкви — внезапно сильно сжала его руки, рассудила Мариса, словно почувствовав, что он готов ее выслушать. Горечь и обида сквозили в ее голосе, с каждым словом становясь все агрессивнее, напористее и злей — вот я читала Евангелие, а все равно грешница. Все ходят в церковь, бьют поклоны, ставят свечи. Все хотят, чтобы было хорошо, но не было плохо. Никто, даже самый вероломный мошенник и кровавый убийца не признает себя богомерзким преступником и злодеем. Каждый мнит себя святым. И каждый хочет как проще, как легче, как быстрее и любой ценой достичь цели, а Бог, долг и заповеди остаются только в строках, мертвых словах об этих ваших совести, моральных принципах, любви и благочестии, в бессмысленных цитатах, к месту и ни к месту. А служение — в дежурных фразах и рисовании с мечами, крестами и гербами в сияющих доспехах. Все знают как на словах быстро и легко изменить мир, но никто почему-то никто этого не делает. Потому что все это просто пустые слова, лицемерие.

— Профанация… — уточнил детектив.

— Да, бросить медный грош от своего сундука с золотом, разместить объявление о сборе ветоши для нуждающихся семей. Устроить благотворительный банкет — мы всех покормим до отвала, а вы пожертвуйте монетку-другую нищим. Воруют гору золота, покупают подарки по мелочи, чтобы о них трубили на всех перекрестках, писали в газеты заказные статьи, чтобы все знали, какой хороший человек. Чтобы потом обворовать, обмануть на еще больше денег и все сказали — ну он же меценат, он святой, это клевета и ложь, он так много всего сделал, он не мог так поступить… Сколько я такого видела. Но я не об этом. Да, эта дрянь у всех на виду, и люди постоянно сталкиваются с ней, а потом никому не верят, думают что Богу нет до нас дела и вся вера это только когда казнят праведника, а злодею и рецидивисту нужно просто покаяться и, какую бы дрянь он не сотворил, будет ему прощение. Сколько людей не выдержало этого, сколько душ погибло в отчаянии, умерло во тьме, без веры, без надежды из-за таких людей? Я не знаю, не понимаю, как Бог может попускать все это… Но церковь стоит уже много тысяч лет, стоят храмы и монастыри, совершается литургия, и так будет до самого конца времени. Да, всегда будут лицемерные лживые мрази, из-за которых опускаются руки, кажется, что все бесполезно и бессмысленно, что Бог не поможет, что Он бросил нас на растерзание одних… Но за все это, за каждого из тех, кого они погубили, отвернули от веры, толкнули на зло, им всем воздастся в аду втройне. Да, можно тоже плюнуть на все, обозлиться начать поступать также как они… Но я не о них. Ведь есть и многие другие. Всегда были и будут те, кто желает искренне исполнить свое служение, сделать хоть что-нибудь хорошее и полезное. Их не замечают, о них не говорят, о них не напишут, потому что они не модные, не популярные, не красуются, не поддакивают, не пьют и не дебоширят со всеми. Их дела и слезы перед Богом. Мы никогда не узнаем о них, об их терзаниях и отчаянии в одиночестве, непонимании и нежелании принимать всю эту показуху, все эти вероломство, лицемерие и мерзость. И таких людей тоже много, гораздо, намного, больше чем дурных, и хотя мы их и не видим, не замечаем, но они действительно пытаются по-настоящему изменить наш мир, помогать окружающим, исполнять добродетели, словом и делом вселять в людей надежду и веру. И у них получается, иначе бы мы все давно погибли, сгинули, как падшие античные люди, во тьме беззакония и безбожной мерзости. Ты думаешь, эти благочестивые патриархи, эти монахи, праведные и отважные христианские рыцари, что собрались в Лире, они стали такими от счастливой сытой и богатой жизни? Как отец Ингвар, как владыка Дезмонд и многие другие? Нет, они не оставались в стороне, когда были нужны не пустые книжные слова, сладкоголосые, смиренные речи и благочестивые призывы к молитве, а действия. Когда надо было не покачать головой и не погрозить пальчиком и отпустить грехи, не просто осудить гада, а срубить дурную башку с плеч. Они не возносили к Богу сытые лицемерные молитвы, когда снаружи, за наглухо запертыми дверями их домов, на улицах творился беспредел. Они не отмахивались от чужих бед, не боялись обляпаться, помогая, протягивая руку нуждающимся в их словах утешения, помощи и защите грешникам, потому что не считали себя святыми. Они не рассказывали о смирении перед людским беззаконием, не призывали склониться перед преступниками, да, они искали царствия Божьего, но прежде всего они старались изменить к лучшему наш мир. И они тоже встречали все эти лицемерие, обман, непонимание, осуждение и ложь, во много раз чаще, чем мы с тобой, а многие из них еще были подвергнуты пытке и казнены. Но они не оставили своего служения, не заперлись в пещерах, пытаясь спасти только свои души, не подставили в притворном смирении голову под неправедный меч. Потому что им было некуда бежать, не было тех, кто бы утешил их самих, кто бы защитил их дом их веру и семьи. Потому им и пришлось стать сильными. Выковать мечи, собрать свои дружины, основать города и христианские королевства, построить крепости и церкви. Ты не раз говорил и мне и другим, что пока мы живы, битва не проиграна. Вокруг много всякой дряни и, наверное, даже святым тоже бывает горько и больно от того, что они не разумеют для чего, за что, все это и каждый нуждается в добром слове и утешении, иначе даже самый сильный не выдержит, сломается и погибнет. Поверь мне, я знаю, что такое слезы отчаяния, горя и бессилия, а теперь в этих словах, в этой поддержке, нуждаешься ты. Ты был ласков со мной, хотя все убеждали тебя, что я лживая дрянь, и даже, несмотря на то, что так оно и есть, ты все равно мне поверил, и теперь я тоже не останусь в стороне.

Пока она говорила, все это время она держала обеими ладонями, крепко прижимала к себе его руку, и от ее последних, произнесенных так заботливо и так твердо слов, что-то изменилось в сердце детектива. Словно ее уверенность и надежда передались ему, потеснив в его душе ту тоскливую безнадежную черноту, что последнее время все больше и больше заполняла его сердце.

— Я видел, как ты плакала — крепко сжал ее плечи руками Вертура, желая приободрить ее в ответ — поэтому я и поверил тебе. Да, бывают лживые слезы… Меня легко обмануть, и были те, кто так делали. Быть может я глупый наивный идеалист, на котором многие хотят проехаться, но мне так легче жить, потому что, считая что все вокруг продажные мрази и Бога нет, жить вообще незачем. И я уверен, что если человек еще способен искренне плакать, если не может сдержать слезы горя, раскаяния и одиночества, значит, он еще не погиб, и есть надежда что в нем тоже осталось что-то хорошее и честное.

Мариса кивнула, коснулась его запястья ладонью, сложила его руку со своей. Лежала молча, не двигалась, словно отдыхала, отдав все свои силы, чтобы воодушевить, вернуть к жизни ставшего для нее за эти недели таким дорогим и близким мужчину.

Словно проникнувшись ее печальной усталой тоской, вместе с ней, за окном приутих и дождь, в комнате стало чуть светлей. Детектив сел на кровати, взял со стола бутылку, протянул ее Марисе.

Та покачала головой.

— Разве это на самом деле хоть что-то изменит? — ответила она и села рядом, взяла Вертуру под локоть, прижалась к нему. Гордо, из последних сил, выпрямила спину, приняла достойный, сосредоточенный и торжественный вид. Что-то очень хорошее, смелое и величественное коснулось его сердца. Он увидел себя на просторной площади, перед собором Двенадцати Апостолов, центральным, самым большим, просто необъятных размеров, храмом Лиры и всего христианского мира. Он и Мариса стояли посреди площади, держась за руки, смотрели на купол и колоннаду, портал и входящих и выходящих из храма людей. Закатное солнце рыжело на желтых стенах и выгоревшей светлой черепице, отражалось на крестах и в окнах. Все как в его детстве, но только спустя много-много лет. Миг и видение покинуло его. Все было на месте и комната, и очаг, и сидящая рядом с ним, предназначенная ему Богом женщина. Теперь он точно знал это, как знал и то, что без тоски разлуки и страха потери не бывает любви, без горечи раненого сердца и искренности не бывает хороших стихов и книг, без слез и отчаяния не бывает веры. Он бросил взгляд на иконы на полке, склонил голову и благодарно перекрестился.

— Надо делать поклоны — сказал он отпустившей его, устало откинувшейся на подушку Марисе. Длинные темные распущенные волосы обрамляли ее спокойное и необычайно благородное лицо, в этот момент, исполненное каких-то неземных стати и величия по-настоящему любящей своего мужчину, гордящейся быть рядом с ним женщины. И сейчас Вертуру особенно поразило, насколько ее манера и облик были схожи с манерами, обликом и взглядом принцессы Вероники.

— Ты невыносим — поморщилась, покачала головой Мариса — лучше поплачь еще. Я буду утешать тебя, и чувствовать себя, самой умной, хорошей и необходимой.