Чтение онлайн

Вокруг стало как-то по-особенному безлюдно и тихо.

Остались только двое жандармов под фонарем па перекрестке, который сегодня почему-то опять не горел. Они неразборчиво и тихо бормотали о чем-то, сообщали редким прохожим и верховым, чтобы поспешили в свои дома, бряцали доспехами. Бесконечно курили прямо под окнами так, что дешевым, смешанным с сеном табаком, тянуло прямо в квартиру, чем отчего-то ужасно раздражали обычно любящую самой подымить своей трубкой Марису.

Так прошло еще какое-то время. Потом снаружи внезапно тревожно забили, зазвонили сразу все колокола и заглушили своим гулом и эти последние звуки присутствия живых людей. А когда за окнами стало совсем темно, и закат потух, повинуясь какому-то неясному порыву, Мариса легко вскочила с постели, на которой она лежала в одежде, держа на груди заряженный револьвер, подошла к запертой двери, отодвинула засов, выглянула в коридор и прислушалась к стоящей в нем тишине.

Фонарь за окном все также не горел. В коридоре было непривычно сумрачно и очень тихо. Только где-то наверху, наверное этажом выше, снова неразборчиво ругались какие-то соседи. Толстые каменные своды глушили звуки так, что слышался только гул сварливых голосов, и было совершенно не разобрать о чем идет речь. Внезапно разозленной этими единственными в доме неприятными звуками Марисе подумалось, что хотя они уже не первый раз слышит по вечерам эту ругать, ей сих пор так и не удалось выяснить, что это за люди, и на каком они вообще этаже. Как-то она даже ходила наверх разбираться, пыталась выяснить кто это такие, из какой они квартиры и почему их голоса вечерами так отчетливо слышны в коридоре и их с Вертурой комнате, но тогда все только пожимали плечами и говорили, что не могут сказать ничего определенного, их никто не беспокоит и вообще ничего подобного в доме они как-то не слышали.

— Я должна оставить записку отцу Ингвару, чтоб Марк знал, где меня найти — напомнила, сказала себе Мариса — а потом поеду к леди Веронике. Раз она теперь главная, значит она обязательно во дворце. Меня пропустят. Леди Тралле дала мне этот пистолет, чтобы я ее убила. Надо поспешить.

Мариса бросила быстрый взгляд на иконы на полке, презрительно улыбнулась: да пошли они к черту! Что это за люди, кто они такие? Они постоянно говорят о покаянии, о смирении, о том, что блаженны кроткие и алчущие, что главное не перегнуть, не уподобиться… А на самом деле им все равно и просто наплевать когда у кого-то реальные проблемы. Лицемеры, святоши, пусть они все горит в огне, им бы только не разжечь, не обострить, продемонстрировать свою правильность, спасти свои жалкие душонки, надменно промолчать с осуждением, отстраниться, выгородиться. Не замараться, ни кровью, ни мирским делом, ни ответственностью. Их царствие не от мира сего, они ждут что попадут в рай где им будет вечное блаженство и им надо молиться для этого, а не отвлекаться по пустяками на каких-то простых людей, никчемных холопов с их мелкими, суетным проблемами! Сколько раз так было! Сколько людей просили у них помощи и совета, но они всегда молчали, всегда были равнодушны, как будто чтобы не навредить. Когда было надо, ни разу не помогли, не исцелили, не защитили, не спасли сестру, когда за ней пришли насильники и убийцы, не вышли, как они умеют на проповеди с крестом, не остановили беспредел, никого не уберегли от голода, мора и болезней. Они прощали грехи богатым растлителям детей, развратникам, злодеям, поджигателям, душегубам и мошенникам, внимательно, не перебивая, выслушивали их, сопереживали им, с пониманием кивали на многочасовых исповедях, сами ходили к ним на дом, а всех вокруг поучали, что только больной нуждается во враче, и что Бог с радостью готов простить любой, даже самый омерзительный, самый вероломный и низменный, грех. Зато для нее самой и таких простых людей как она у них всегда были одни только сплошные дежурные порицания, укоры и епитимьи. Как высокомерно они оскорбляли ее! Называли недостойной падшей женщиной, потому что у нее не было для них ни тех самых пожертвований, ни уважения, как у тех, кто без оглядки воровал, грабил, творил гнусный служебный подлог и злодейства, чтобы потом щедрыми подарками купить их благосклонность, оправдания, одобрение и мудрые, почти как по Евангелию, благочестивые, советы. Как они поучали ее прощать и каяться, хотя они сами никогда не просили ни у кого прощения. Как они осуждали и унижали ее, говорили, что это справедливая критика и что ее надо слушать молча, воспринимать без оправданий и не возражать. Как говорили о человеколюбии и о том, что все равны перед Богом, но, когда ей нужно было их слово, их решение, их поддержка, ни разу не утешили, не пришли на помощь, не помогли, потому что когда она приходила к ним, они были заняты, у них постоянно были тысячи неотложных дел, и не было ни одной лишней минуты, потому что всегда был кто-то богаче и важнее, кто гораздо больше нее заслуживал их воодушевляющих слов и душеспасительных бесед. Зато всегда хватало времени даже не попытавшись разобраться, бросить походя: ты сама виновата во всем, ты грешишь, а Бог наказывает, кайся и проси прощения. Виновата. И что? Что изменится если сказать, что человек сам виноват во всех своих бедах? Виноват в том, что ему на голову упал кирпич, виноват в том, что его побили на улице, виноват, что родился калекой. Что изменится? Кто станет от этого лучше? Кому нужные такие ваши слова? Кому вы вообще такие нужны с таким вашим отношением, потому что когда вы были нужны, вас не было, когда вас молили, вы молчали, когда у вас просили помощи, вы воротили свои светлые и честные, одухотворенные лица. Нет. Теперь я Лунная Королева, а вы и дальше рассказывайте всем о том, что мы здесь только временно, что хорошо будет потом, что на земле нет правды и надо только гнуть спину, смиряться перед беззаконием и ложью, тихо молиться и не пытаться ничего изменить, потому что это невозможно, люди слабы и грешны, мирская суета бессмысленна и спасаются только святые, бежавшие от нее в лес. Грош цена вам всем после этого! Идите прочь, развлекайте и дальше, исповедуйте, утешайте богатых развратниц и воров, рассказывайте им о ждущем их с распахнутыми воротами Царствии Небесном! А мне вы такие не нужны!

Спокойная и решительная готовность наполнила ее сердце. Она была хозяйкой этой чудовищной багровой ночи, ее владычицей, драконом с обратной стороны луны. Она набросила на плечи плащ, погасила лампу, вышла в коридор и заперла на ключ дверь.

Снаружи было темно и пусто. Фонарь на улице не горел, но в свете тусклого багрового зарева Мариса отчетливо различала темные контуры окна и зияющий в противоположном от него конце коридора черный провал лестницы. Придерживаясь за стену рукой, нашарив в темноте перила, она аккуратно шагнула в него, нащупывая ногой ступеньки.

Внизу, в узком холле с высоким арочным потолком и ромбическими шашечками пола было также темно, как и на втором этаже. Откуда-то, совсем издалека, доносилось нестройное песнопение, похожее на то, когда читают псалмы. Мариса вспомнила, что в одной из квартир в их доме жил дьякон с женой и детишками. Они были небогатыми, можно сказать даже нищими, людьми, но как-то она взяла у его жены в долг немного керосину, когда ей очень не хотелось идти за так внезапно закончившимся топливом для лампы на соседнюю улицу, под дождем вечером. Тогда она еще клятвенно обещала что вернет все на следующий день, но потом за какими-то важными делами совсем забыла об этом случае и так до сих пор и не отдала ни деньги, ни оставшееся в кувшине керосин, а дьякон с женой, когда они виделись, с тех пор уже не единожды, встречаясь на лестнице в парадной и в лавке на углу, под окнами их с детективом комнаты, так ни разу и не спросили ее, собирается ли она возвращать взятое или нет.

— Наверное, это он читает, а они поют… — спускаясь по лестнице в холл, сказала себе Мариса.

Под дверью одной из квартир на первом этаже, где, как ей еще подумалось, собрались все не пожелавшие покинуть дом жильцы, горел теплый свет, похожий на огонь керосиновой лампы или свечей. Рыжей полоской подсвечивал пол, отражался от нарядных черно-белых, выложенных в шахматном порядке ромбами, каменных плит.

— Нет, это не тут. Поют где-то в другом месте. Может в соседней парадной… — прислушавшись, и так и не различив за дверью ни голосов, ни каких иных звуков, рассудила Мариса.

Она еще несколько удивилась тому, что все вот так просто взяли и ушли и теперь вокруг никого нет. Ей очень захотелось открыть эту дверь, войти к людям, услышать живые человеческие голоса, почувствовать что она не одна в этом большом темном доме, увидеть знакомые лица. Сказать что-нибудь и со спокойным сердцем пойти дальше на улицу, но ей вдруг стало невыразимо стыдно перед дьяконом и его большой семьей за керосин, и она отступила, так и не решившись даже подойти к этой двери.

Все остальные двери в холле были закрыты. Не отдавая себе отчета, зачем она это сделала, Мариса подошла к обычно распахнутой настежь даже ночью двери комнаты консьержа и надавила на ручку, попробовала ее открыть. Но дверь была заперта: по всей видимостью старики тоже покинули свой пост, ушли вместе со всеми, закрыли квартиру.

Над дверью парадной слабо багровел полукруг окна. Тусклое, ни на что не похожее, едва различимое глазом, красное сияние падало на потолок, слегка подсвечивало белые каменные своды и стены. Входная дверь была заперта на засов, но Мариса осторожно, так чтобы не шуметь, отодвинула его, с усилием приоткрыла тяжелую створку и протиснулась на улицу. За ее спиной тихо щелкнула пружина, захлопнула за ней замок. Она осталась снаружи одна в темноте.

Впереди, через перекресток, каким-то мертвым, мутным светом, как нарисованные, теплились окна особняка графа Прицци. В двухэтажном доме на противоположной стороне улицы в третьем от угла окне, тускло и ровно горела рыжая церковная свеча. Подсвечивала выставленную на подоконник старую, с неразборчивым облупившимся ликом, икону и серый разлапистый столетник в горшке.

Все также гремели колокола, но с ними было что-то не так. Мариса точно знала, что ближайший храм был в двух домах от перекрестка, в сторону моря по улице генерала Гримма и что дальше, у Вязовой аллеи есть еще одна церковь и что совсем рядом находится собор Иоанна Крестителя. Что если в городе бьют все колокола, то должны звонить и эти, но отчего-то она не слышит их. Можно было бы подумать, что она ошиблась, но бой колоколов на соборе Иоанна Крестителя она бы узнала из тысячи других. Ее безмерно раздражал их оглушительный и беспощадный звон, регулярно, в субботние и воскресные дни, с самого раннего утра отбивающий часы литургии, что будил ее, стоило ей только лечь и сомкнуть глаза после бессонной ночи проведенной за написанием статей или чтением книг. От их ударов в их с Вертурой комнате было совершенно невозможно спать, дрожали стекла, дребезжала мебель, жалобно звенел плафон керосиновой лампы и мелко трясся, как будто вторя им, оставленный на столе пустой фужер.

Но сейчас Мариса была бы даже рада им: над городом стоял колокольный звон, но казалось, звонили как будто какие-то другие колокола, совсем не те, что она привыкла слышать. Далекие, потусторонние и глухие, не дающие эха, как будто с другого конца города, или с противоположного берега реки.

Решив проверить так ли это, Мариса свернула на улицу Прицци и быстрым шагом пошла в сторону собора Иоанна Крестителя, перед которым, прямо на ступенях ведущей ко входу в храм широкой лестницы горел огромный зловещий костер, словно отгораживал его огненной стеной от опустившейся на город багровой темноты. Его трепетный и страшный свет озарял оскаленные морды и грозно поднятые крылья драконов перед парадными дверьми. Беспокойные быстрые сполохи переливались в цветных стеклах витража с образом грозного, словно дающего им команду к атаке, троеперстно сложенной рукой, Иисуса Христа, пришедшего в огне и славе судить живых и умерших.

Впереди, прямо посреди пустынной улицы стояла, размахивала хвостом, лошадь. Опустив голову, искала что-то посреди камней. Рядом лежал мертвый человек.

— Выпал из седла, разбил о брусчатку голову, или свернул шею — рассеянно подумала Мариса — так бывает и нередко.

Она подошла к лошади и, проверив упряжь, вставила ногу в стремя.

— Надо ехать во дворец — сказала она себе — я найду Марка потом. Если его убьют, в послании отцу Ингвару не будет никакого смысла. Я должна исполнить данное мне поручение.