Чтение онлайн

Даже за два дня осмотреть всю столицу не было реальной возможности, да и желания, если честно, тоже. Посетил самые знаменитые, знаковые, как назвал их дед, места, отметился в самых модных кофейнях, которые мне не понравились избытком пафоса и несуразными ценами, но проигнорируй я их — «общество» бы не поняло и не приняло. Положено по рангу, так сказать, как и определённое количество прислуги, например. Нет, разумеется, есть и графы, которые обходятся одним старым дворецким, но это уже или поза, или нужда. Причём если речь о нужде, то с такими стараются иметь как можно меньше контактов, и им намного труднее вести дела. Конечно, если даже очень бедный граф придёт к простолюдину, если это купец третьей или, может, второй гильдии, то его примут со всем почётом, идеи его выслушают со всем вниманием, но, демонстрируя полное уважение — условия сделки предложат куда хуже, чем такому же графу, но без репутации «захудалости». А коли речь пойдёт о купце первой гильдии, то тот, со всем формальным уважением, даже торговаться не станет, просто выкатит свои условия, мол, или принимай — или иди себе по своим графским делам дальше.

Мне деловая репутация не просто дорога, жизненно необходима, да и баронский титул даёт меньше возможностей. Хоть и переводит в совсем другую лигу, как я стал понимать далеко не сразу после его получения, спасибо и графу Сосновичу, и скучающему старичку из Геральдической палаты в Минске, к которому я не забывал заглядывать с гостинцами каждый раз, когда бывал в городе и выдавалось свободное время. Причём гостинцы подбирал «с пониманием». Например, те же дынные сливы презентовал с оговоркой о необходимой осторожности из-за «досадного побочного эффекта» и с рекомендацией обязательно подвергать термической обработке, чтобы от него избавиться. Хотя оба понимали, что именно этот самый побочный эффект ему и интересен больше даже, чем вкус. И ту же рыбку — не копчёную, и не пряного посола, а свежую, в стазисе, или свежемороженую, или слабосолёную, причём ту, что нежнее. Например, единственную пока найденную рыбу с розоватым мясом, что водилась в Самоцветной. Внешне была похожа не то на вьюна, не то на гольца, однако потом поняли, что это молодь, пасущаяся на перекатах, а крупные образцы обитали выше по течению и достигали веса в три четверти кило. В итоге за ней закрепилось название «самоцветный угорь», и отсылка к реке и сильное с маркетинговой точки зрения. Во всяком случае, дед так считал, а спорить с ним я не стал. Да и мясо рыбы, изначально едва розоватое, при копчении или вялении становилось по цвету похожим на тунца, тёмное, с вишнёвым отливом.

Вот за посиделками с чаем, рачительно убрав подальше очередной гостинец, старый геральдист вводил меня в мир аристократии Великого княжества. Причём если граф давал, так сказать, теорию и общие принципы, то здесь я получал конкретные примеры, иллюстрирующие тот или иной постулат или показывающие возможные последствия. А также и наоборот — что именно аристократическое и дворянское общество готово простить тому, кто имеет «правильную» репутацию и не ленится её поддерживать. А там тонкостей оказалось столько, что голова пухла! В моём же случае ситуацию в чём-то облегчало, а кое-где и, наоборот, усложняло то, что я «выпал» из обычной иерархии, став личным вассалом Государя, да ещё и закрепив это званием флигель-адъютанта. То есть, если до получения титула я был шляхтичем, или же дворянином, Минской губернии в подчинении предводителя Смолевичского районного дворянства (а до образования Смолевичского района в ходе административной реформы — Червеньского уезда), то сейчас из юрисдикции обоих структур выпал. Но живу-то я не где-то в столице, а в своём имении, в Смолевичском районе! И дела моего рода тоже — на земле Минской и Могилёвской губерний, так что как минимум с губернскими дворянскими собраниями мне нужно поддерживать определённые отношения, при этом сохраняя и некоторую дистанцию, так же блюдя и достоинство. То есть, балансировать, как велосипедист на канате.

Так, что-то меня далеко унесло: начал убеждать сам себя, что не по дурости своей, а в силу навязанных обществом обстоятельство отдал двадцать пять рублей за чашку не самого лучшего кофе и кусок далеко не самого удачного торта, улетел же в рассуждения о том, когда и какой гостинец уместно будет передать главе Могилёвского дворянского собрания, чтобы он понял, что я его уважаю, но при этом не решил, что мне от него что-то надо. Но ценник всё равно чудовищный! В Минске в ресторанчике на Городском Валу полноценный обед обходится в полтора рубля! Пусть это со скидкой для сотрудников жандармерии, но ведь и с наценкой за положение близкое к центру столицы Великого княжества! Кофе с булочкой ближе к центру Минска мне тоже когда-то обошёлся в шокировавшие меня полтора рубля, но не двадцать пять же! И кофе там был лучше, причём не одна чашечка с напёрсток, а пусть небольшой, чуть больше чайного стакана объёмом, но кофейник! Так, пора прекращать эту сцену «провинциал бурчит по поводу столичных цен», а то начинаю себя чувствовать персонажем какого-то водевиля. Вон, и дед хихикает по этому поводу, поминая всуе какие-то стулья «из красного дерева, красивые, но очень уж дорогие». Нет, если на самом деле красивые, или если бы те кофе с тортом были хоть немного вкуснее!..

Так, опять! Надо отвлечься — вон, как раз, музыкальный магазин. Зайду гляну, есть ли в продаже моя новая пластинка и как её раскупают. Может, из инструментов или аксессуаров к ним что-нибудь присмотрю в подарок жёнам и для пополнения домашнего музыкального салона. Или тех же пластинок приличных куплю парочку, может же что-то найтись приличное и к моему вкусу подходящее? А то, боюсь, пока я тут ожидаю вызова, конфеты купленные испортиться могут, и я останусь без гостинца для девочек. Шучу, конечно, но в каждой шутке, как говорит дед, есть только доля шутки.

Пластинка в продаже была и довольно бодро продавалась. Не скажу, что расхватывали и дрались за последний экземпляр, а очередь стояла до соседнего квартала, чего не было, того не было. Но за четверть часа три штуки купили. Если немножко подумать и посчитать, то такими темпами — двенадцать дисков в час, сотня за день в одном магазине, в сутки по Империи должно продаваться десять тысяч штук, а всего тиража хватит на неделю. Но по одному магазину и по такому короткому промежутку времени ни о чём судить нельзя. И вообще, лучше не маяться дурью, а спросить у того, кто может знать точно. Тем не менее дельцам от звукозаписи звонить не хотелось, так что решил связаться с профессором Лебединским, он явно отслеживает, как расходится записанный им «Красавчик». Сказано — сделано.

— Доброго дня, профессор!

— О, Юра! Добрый-добрый! Вы не поверите — как раз собирался вам звонить!

— И по какому же поводу?

— По поводу некоторых ваших песен, разумеется! Например, про «Красавчика».

— И я вам примерно по тому же вопросу: хотел уточнить, что там с пластинкой? До того закрутился последний месяц, что даже некогда было поинтересоваться. Может, вы случайно знаете что-то?

— Ну, почему же «случайно», я внимательно слежу за процессом. Уже запущена печать дополнительного тиража, сто тысяч будет точно, а, возможно, и сто пятьдесят, но там уже нужно будет подписывать дополнительное соглашение. Но «золотым» и этот ваш диск тоже станет. А вам разве отчисления не поступали?! — заволновался в конце разговора профессор.

— Не знаю, дядя Валера. Мне все «музыкальные» отчисления на отдельный счёт поступают, это надо ехать в Минск, в банк, там брать выписку, а мне всё некогда. Да и лень, если честно. К концу года, чтобы его результаты подбить, съезжу точно, а раньше — не факт. Только если ещё какой-то большой проект сдуру затею.

Лебединский рассмеялся.

— Вы сейчас описали ситуацию, которую можно считать мечтой большинства моих знакомых: жить так, чтобы было лень съездить за деньгами в банк!

Отсмеявшись, профессор продолжил:

— Очень хотелось бы с вами увидеться, есть о чём поговорить, в том числе и с глазу на глаз, но в ближайшее время, увы, не получится: я сейчас довольно далеко от Могилёва.

— А как же студенты, сессия?! Или она уже закончилась?

— Ректорат пошёл мне на встречу, мои экзамены поставили в расписании первыми, так я что я уже «отстрелялся», а провалившиеся только в августе придут. Так что смог себе позволить приехать сюда.

— Если не секрет — куда именно?

— В Питер, в столицу. Здесь джазовый фестиваль проходит, «Белые ночи» называется.

«Ого! Тут вы нас обогнали!»

«В смысле?!»

«В моём мире одноимённый фестиваль только в середине девяностых появился, лет на шестьдесят-семьдесят позже, чем примерно та эпоха, которая тут у вас сейчас».

— Вы не поверите, профессор, — вернул я собеседнику его фразу из начала разговора, — но я сейчас тоже в Питере. И при этом до вечера совершенно свободен.

— Да?! Какими судьбами, где именно?! Впрочем, это совершенно неважно, приезжайте сюда, здесь вас очень захотят увидеть!

— Судьбы простые — дела службы, к начальству вызвали. А нахожусь я сейчас в музыкальном магазине…

Я назвал адрес, на что Лебединский заявил:

— Отлично, это вам минут пятнадцать на извозчике! Тут на побережье летняя эстрада, но с на удивление приличным звуком.

— А кто и зачем меня там вдруг возжелает увидеть?

— Ну, как же! Меня сюда пригласили из-за двух ваших песен: «Осенний вальс», который здесь упорно именуют «джаз-вальс», а партию саксофона, что Маша выдала, разучивают наизусть. Ну, и «Красавчик» тоже в джазовой аранжировке вышел. И про автора этих композиций меня уже несколько раз спрашивали!