Чтение онлайн

1) пулеметная команда — около 50 казаков; 2) санитарная команда — 20; 3) сотенных артельщиков — 6; 4) сотенных каптенармусов — 6; 5) шесть сотенных тачанок с кучером, писарем и его помощником — 18; 6) полковой хор трубачей — 15; 7) офицерских денщиков — 25; 8) конных вестовых — 25. Итого — 165.

К этому надо прибавить писарей полковой канцелярии, обоз 1 -го разряда, сотенные двуколки, кухни — всего наберется около 200 казаков, которые не участвуют в конных боях, в охранении и разведческой службе, кроме офицерских конных вестовых; последние участвуют в конных боях со своими офицерами.

Следовательно, на довольствии в полку находилось около 400 казаков, но вся тяжесть боевой службы ложилась только на строй. Офицеры полка всеми силами стремились сократить хозяйственный и другие наряды казаков, но жизнь жестоко коверкала их добрые намерения.

Кроме этого — в станице Лабинской находился обоз 2-го разряда и разные мастерские, которыми заведывал есаул Сменов. При нем полковой казначей хорунжий Клыгин, два военных чиновника и свыше сотни казаков. Все они были совершенно изолированы от полка. В своих описаниях — я «потревожу» и их покой...

При таком боевом составе Корниловского конного полка — подошел апрель месяц 1919 г. Начались переменные бои с красными на Маныче, с центром в селе Дивном Став-

ропольской губернии, закончившиеся полным разгромом и пленением всей пехоты красных этого участка; после чего началось победное движение Кавказской Добровольческой армии на Царицын.

ТЕТРАДЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Старый корниловец, полковник, совершивший 2-й Кубанский поход из Донских степей, бравший Екатеринодар 2 августа 1918 г. и дошедший с ним до Царицына и за Волгу, пишет мне, что «только с прибытием Бабиева — начались конные атаки полка».

Не вдаваясь в рассуждения по этому поводу, должен подчеркнуть, что Бабиев, большой конник — действительно, признавал только конные атаки, как завершение боя и законченность победы над противником. Но, приняв в командование Корниловский полк 13 октября 1918 г. в станице Урупской Лабинского Отдела, паралельно с этим — он ковал и внутреннюю воинскую полковую спайку. Прибыв в полк вместе со своим другом по Турецкому фронту полковником Артифексовым, который стал его помощником по строевой части, — они решили работать над полком так, чтобы он был лучшим в 1-й Конной дивизии, которой тогда командовал генерал Врангель. Но через три-четыре дня Артифексов был тяжело ранен в ногу, эвакуировался и в полк уже никогда не вернулся. Ходом боевых событий — я стал и полковым адъютантом, и самым старшим офицером полка, его помощником и заместителем. По ежедневной боевой обстановке — мы не расставались с ним 24 часа в сутки.

Все планы Бабиева сводились к возвеличиванию боевой славы полка. Я полностью разделял это. Гордый и тщеславный — Бабиев был, безусловно, отличным строевым офицером, храбрым воином и одним из лучших офицеров Кубанского Войска. Как храбрый начальник, естественно, 17 Елисеев Ф. И.

он стремился к воинской славе и достиг ее. И если у него были немногие завистники и недоброжелатели — то Бабиев был тут ни при чем: всем была дана возможность выделиться в боях, чтобы быть даже лучше Бабиева. Но для этого надо было иметь соответствующие личные качества, и только.

Всегда скромно, но тонно одетый под кавказского горца. Под ним должен быть горячий и мощный конь. И в оружии, и в седле — все должно быть удобно и облегченно. Ничего лишнего. Глубокая легкая посадка в седле. Управление конем «на длинном поводе». И конь должен быть психологически подчинен тому, кто на нем сидит.

И вот, в таком виде появляясь перед полком, — он импонировал всем. И все чины полка, от старшего офицера и до рядового казака, — при виде Бабиева, при встрече с ним — они не могли не подтянуться воински и не ответить ему бодро, весело, молодецки. Бабиев не был строг воински и человечески. Сам он был всегда бодр и весел и хотел, и требовал от своих подчиненных, чтобы и они были бодры, веселы и обязательно отчетливы и молодецки. Зная Бабиева давно, — я разделял полностью его взгляд на воинское дело, на военную дисциплину, на казачье молодечество и был активным его помощником во всем.

Мы оба слыли наездниками, лезгинерами. При случае могли шумно кутнуть по-казачьи и обязательно с песнями, с плясками казачьими. И недаром Бабиев назвал меня своим «младшим братом»... Назначая меня командующим Корниловским полком, — он отлично знал, что я буду полностью продолжать его дело в полку.

По военной службе и по женитьбе его отца — родился он в Варшаве. Как пишет его однополчанин и друг, генерал Фостиков — «Коля Бабиев учился во многих гимназиях, но окончил Бакинскую». В это время его отец-есаул был переведен в I -й Лабинский полк, который стоял в немецкой колонии Еленендорф, под Елисаветполем, что между Баку и Тифлисом.

Судя по этому, сын, Коля Бабиев, почти не жил в своей станице Михайловской Лабинского отдела, а следовательно, хозяйственный станичный быт казаков знал мало. Это и наложило свой отпечаток на его психологию. Он считал, что — «казак есть слуга Царю и Отечеству и защитник его от врагов внешних и внутренних», как говорил 1-й параграф воинского устава внутренней службы, а каковы духовные запросы казака как земледельца, семьянина и хозяина в своей станице — Бабиев не хотел и знать.

При нем в полку было два-три кадровых офицера. Большинство получили офицерские чины за боевые отличия Великой войны, будучи урядниками или из школ прапорщиков и немногие с ускоренных курсов военных училищ, т. е. — «это большинство» офицеров были такие же земледельцы, каковыми были и их подчиненные казаки. Все Кубанское Войско было мобилизовано и стало в строй для решительной борьбы против красных. И стало в строй сознательно, добровольно. Следовательно, подход к воинской дисциплине должен быть иной, менее резкий и требовательный, как это было в мирное время.

Я уже второй месяц командую Корниловским полком. В феврале и марте месяцах непогодь. Все в сплошном снегу, а в селах невылазная грязь. Идет то снег, то дождь. Холодно и сыро. Сообщение только в седле. Офицеры и казаки в овчинных шубах (кожухах) отсюда и неповоротливы. За плечами всегда мокрый башлык. Папаха не в своей казачьей щеголеватости. Отдание чести не отчетливое. Прощается и это.

Но отдание воинской чести по всем правилам устава есть необходимость воинской дисциплины, воинской этики, духовной связи. Без них — нет воинской части. Да и скучно без них. Можно превратиться в обывателя. И вот — рапортует мне сотник или хорунжий, старше меня летами, громоздко одетый, и руку берет под козырек «по штаб-офицерски», т. е., как попало. Выслушав рапорт, спокойно говорю: «Возьмите руку под козырек так, как вас учили в учебной команде». Сказал одному, другому, третьему... и скоро все стали брать руку под козырек так, как их учили в учебных командах, в училищах и в школах прапорщиков.

J

Гости из тыла

«На кой черт обоз 2-го разряда стоит в станице Лабин-ской?!» — возмущались в полку. Бабиев не разрешил мне подтянуть его ближе к фронту.

Командиры полков, батальонов и батарей назначались Кубанским войсковым атаманом по кандидатскому списку, ведущемуся Войсковым штабом, и сместить их с занимаемой должности, без основательных причин, было нельзя, хотя в гражданской войне с этим уже мало считались. Командиры полков должны быть в чине полковника, а командиры пластунских батальонов и батарей — в чине войскового старшины. Я имел только чин есаула и был назначен командующим вакантным полком, как старший в полку, властью начальника дивизии генерала Бабиева и считался как бы временно командиром полка. Следовательно, мое положение зависело исключительно от личных взглядов генерала Бабиева. Он меня назначил и он меня мог снять с должности в любой момент, если ему не понравилось бы что в моем командовании полком. Вот почему я и не мог переместить свой обоз 2-го разряда ближе к полку, чего почему-то не хотел Бабиев.

Бабиев очень любил Корниловский полк и находил большое удовольствие быть в полку. Он, начальствуя над дивизией, негласно хотел руководить и Корниловским полком, имея в нем «свои глаза и уши» офицеров-станичников.

Я совершенно не боялся генерала Бабиева как своего начальника, так как при случае — мог говорить и доказывать ему все запросто, как и знал, что он меня любил, ценил и уважал и был давним другом, когда мы были оба в малых чинах. Но подобные его вмешательства во внутренние порядки полка были недопустимы и, естественно, мне были неприятны. Каждый полк есть самостоятельная единица, в особенности в хозяйственных своих порядках. У каждого полка Императорской армии были свои традиции и другие особенности, и все считали это не только что нормальным явлением, но никто не покушался и изменить их. И насколько должность всякого командира полка была высока, говорит то, что все командиры полков назначались Русским Императором и проводились