Чтение онлайн

Аксёль при помощи топора повытаскивал гвозди из заколоченной двери между домовыми половинами, со скрипом распахнул створку.

— Прошу!

Посреди Аксёлевой комнаты уже стояли коробки, рулоны, подсвечники — видать, готовые к предстоящему спектаклю. Аксёль выдвинул в центр комнаты высокий сундук, набросил чёрно-красную тряпку, подоткнул, разгладил.

— Алтарь!

Доктор невольно рассмеялся.

— У люцеферитов алтарь — нагая дама, так что тебе пока многого не хватает.

— Ты видел прежде чёрные мессы? — удивился кат.

— Я в Польше жил. Так поляки французов ничуть не хуже. Польша католическая страна и много лет пробыла под французским патронатом. У них даже король одно время был француз Анжу, так что успели нахвататься. Нашим соседом был пан Потоцкий, модник и агностик. Моя жена из любопытства напросилась как-то к нему на такую мессу, правда, на алтарь я ей не позволил улечься… Но я прекрасно помню, как всё было. И дьявол к Потоцкому так и не явился, как тот ни звал, зато пришёл нежданно ксёндз из ближайшего костёла. Горе-люцеферитам пришлось срочно гасить свечи и всё прятать.

— К нам дьявол явится, — пообещал Аксёль. — И это будешь ты, Яков Ван Геделе.

— Выйдет забавно, — усмехнулся доктор. — Они почти все меня знают. То-то будет им радости!..

— Тебя не узнают. Сейчас увидишь, что я припас. Только вот погоди…

Он раскатал по полу ковёр, на котором алым начертана была пятиконечная звезда — лик Бафомета.

— Потоцкий на паркете рисовал, — припомнил доктор.

— На полу рисовать — может и не отмыться, а так скатал — и готово, — разумно отвечал Аксёль.

Он открыл коробку, вытащил замшевую белую маску, искусно разрисованную, словно живое человеческое лицо. Но маска всё равно была страшная — мастер нарушил в ней какие-то пропорции, и лицо вышло длиннее обычного, и глаза расставлены были чересчур далеко, получилось среднее между человеческим лицом и звериной мордой.

— Мне врали, что кожа человечья, — отрекомендовал маску Аксёль.

— А рога к ней есть? — тут же спросил Ван Геделе.

— А как же! — Аксёль извлёк и парик из конских волос, украшенный козлиными острыми рогами. — Видишь, никто тебя в этом не признает.

— Балкша так мне и не сказала, отчего она хочет, чтобы дьявола представлял вам именно я. Ведь это может быть любой, в такой-то маске.

— А латынь? — тут же взвился Аксёль. — Дьявол говорит на латыни. Я, жрец, по-латински спрошу тебя, и ты должен будешь мне ответить. Чисто, красиво, с римским выговором, как настоящий дьявол. Чтобы «Кикеро», а не «Чичеро» или «Цицеро». А у прежних наших кандидатов латынь была плебейская, пономарская, кто у нас там претендовал на роль — дьячки, студенты. Климт, обер-гофмаршальский хирург (тут Ван Геделе поморщился, услыхав фамилию соперника) неплохо чешет по-латински, но он картав, как я не знаю что. Сам гофмаршал от отчаяния хотел было играть Люцифера, ведь ему так нужен посол в его руках… Но он тоже картав, и такой манерный — его манерочки заметны из-под любой маски. И потом его единственное место — возле посла. И тут ты приехал, нежданный подарок.

— Я начинаю думать, уж не ради ли этой самой дури меня и выписали из Польши? — мрачно проговорил доктор.

— Пойдём за зеркало, я покажу тебе твоё место, — поманил его Аксёль.

— Вот…

Они стояли в каморке, той, что позади зеркального стекла. Аксёль на один из стульев сложил рога и маску, на другой поставил свечку.

— Но меня же не видно, — удивился доктор. — Я вас-то увижу, а вы меня — нет.

Гостиная ката, полностью готовая к предстоящему представлению — алтарь, пентаграмма, свечи — была видна с этой стороны зеркала, как на ладони.

— Учёный человек! — укорил его Аксёль. — Ты зажжёшь свечу, и все в комнате увидят тебя — за зеркалом. Сейчас свеча горит, и нас с тобой великолепно видно. Хочешь, проверь.

Доктор, знавший многое об устройстве человеческого тела, и об алхимии, и о чтении по губам, не поверил, вышел из каморки, перебежал на соседскую половину — и из гостиной всласть нагляделся, как за зеркалом, в таинственном ореоле, Аксёль строит рожи, и лицо его, изнизу освещённое свечой, кажется зловещим и страшным.

— Ага? — рассмеялся Аксёль, когда пристыженный доктор к нему вернулся.

— Ага, — согласился Ван Геделе, счастливый, что узнал о жизни что-то новое. — А что я должен буду отвечать жрецу? Есть список?

— Что захочешь, — отмахнулся Аксёль. — Может, посол пожелает тебя спросить — когда сменится у них министр, или когда зазноба ему наконец-то даст. Я переведу на латынь, и отвечай что хочешь, только не сильно огорчай его. Всё-таки он патрон для нашего начальства.

Часы на докторской половине отчётливо пробили одиннадцать. Доктор и не заметил, как они прокопались с приготовлениями до столь позднего часа.

— Задуй свечу и сиди тихо, — сказал Аксёль, уходя и оставляя доктора одного в каморке. — Как я скажу третий раз: veni Satano, так наденешь маску, рога, зажжёшь свечу и явишься нашим дуракам. Они вот-вот начнут прибывать, и я должен их встретить, ведь уже одиннадцать, а месса назначена на полночь. И я забыл сказать тебе главное… Знаешь, что главное?

— Что же?

— Не рассмеяться в самый ответственный момент. Это — самое тяжёлое.

Да, не рассмеяться — это и оказалось самым тяжёлым.

Первыми прибыли Лопухины, муж, жена и сынишка, и с ними, как водится — тёща, великолепная ведьма Балкша. У Нати Лопухиной под шубой оказалась надета только рубашка — эта дама, несомненно, предназначила себя на алтарь. Все четверо и Аксёль шутили и хохотали, пренебрегая мрачной торжественностью. Они явно знали, что месса — всего лишь спектакль.

Старший Лопухин первым делом ринулся к зеркалу, поправлять стрелки и мушки. Доктор сидел на стуле и смотрел, как тот гарцует перед стеклом, отставляя ножку то так, то эдак. Степан-первый приблизил лицо к самому зеркалу, взбил свои причудливо переплетённые вороные локоны и потом подмигнул доктору, явно зная, что тот есть и смотрит.

А потом сынишка за пышный кафтанный хвост оттащил папашу от зеркала — потому что прибыл посол.

Посла привёз обер-гофмаршал Лёвенвольд, и оба они были в масках. Доктор из своего укрытия во все глаза разглядывал знаменитого цесарца Ботта д’Адорно, масона, отравителя, греховодника и шпиона. Всё это соцветие совершенств внешне оказалось так себе — мал, кривобок, разве что двигался легко и плавно, как кошка. Лёвенвольд в своей неповторимой манере то приобнимал посла за талию, то шептал ему что-то на ухо и непрерывно трогал его руками, то оправляя кружева, то стряхивая пудру. Казалось, гофмаршал желал непрерывно осязать приобретаемое сокровище.