Чтение онлайн

— Господин… господин Рьен! — позвал осторожно доктор.

Алхимик повернулся к нему, стремительно, как матадор на арене, и плащ его всколыхнулся, тоже как мулета. Лицо алхимика было скрыто — платком и маской, доктор видел только глаза, и вдруг почудилось ему, что зрачки у алхимика — красные, так причудливо отразилось в них пламя.

— Мы с вами в некотором роде — коллеги, — сказал доктор и улыбнулся просяще.

У Ван Геделе была чудесная улыбка, детская, наивная, тёплая, и прежде, в прошлой жизни, доктор напропалую пользовался ею, как универсальным оружием. Потом перестал.

Алхимик ничего не сказал, но сделал в воздухе жест, приглашающий продолжать, и доктор был почти уверен, что под своим платком он улыбнулся — тоже. Что-то такое мелькнуло в красных зрачках…

— У меня больная, судя по симптомам — отравление. Белила, zinken. Тошнота, рвота, головная боль, — перечислил Ван Геделе.

Алхимик почти балетным движением повернулся к саквояжу — этот пируэт почему-то напомнил доктору герра Окасека, — запустил руку в недра, извлёк на свет божий коричневый пузырёк, опоясанный зелёной с белым лентой, и на раскрытой ладони протянул доктору — на.

«Он и правда совсем не говорит», — подумал Ван Геделе.

Доктор взял с ладони бутылочку, прижал к груди, поклонился благодарно и почтительно — и в ответ получил красноречивый словно бы выталкивающий жест. Перчатки у этого алхимика были, к слову, парижские, из самых дорогих.

— Спасибо, господин Рьен!

Доктор поклонился ещё раз и побежал по лестнице наверх. С полпути оглянулся — алхимик застёгивал свой саквояж и тоже поглядывал наверх, исподлобья.

«Вот кто бы это мог быть? — задумался Ван Геделе. — Наверное, Фишер?»

Лейб-медик Фишер был как раз подходящая тощая саранча и притом особа совершенно циничная.

Ван Геделе, мимо Хрущова с Осой, пробежал в караулку, прихватил саквояж и шляпу, быстрым глотком допил из кружки давно остывшую водку, так же залпом попрощался:

— Простите, ребятки, дела…

Ребятки не то чтобы вняли — они всё слушали разливавшегося сиреной Прокопова. Тот явно упивался обретённым красноречием…

Доктор выскочил в коридор, велел Осе:

— Надевай варежки, побежали спасать твою мамзель. — И Хрущову: — Простите, Николай Михалыч, клятва Гиппократова зовёт.

— Помог вам алхимик? — спросил Хрущов.

— Да, вполне, — доктор как раз взял из-за пазухи тёмный флакон и бросил в саквояж, — надеюсь, что вполне. Простите за бегство и пожелайте удачи.

— С богом!

Добросердечный Хрущов перекрестил обоих, доктор взял дочку за руку — уже в варежке — и поспешил по коридору. Оса вертела головой, дымящие факелы на стенах и сосули с потолка, и решётчатые окошки интриговали её необычайно.

— Весело здесь, — сказала она, когда вдвоём они сбегали с крыльца. Кошка, видать, одна из тех восьми, что на человеческом жалованье, привычным подкатом бросилась доктору в ноги, тот едва успел переступить.

— Да уж обхохочешься, — сказал он почти про себя, — вчера казнили, сегодня грабили. И регулярно травят.

— А? — не расслышала Оса.

Они спускались по ступеням на лёд. Солнце почти встало, видно было, как на придворном катке орудуют уборщики, мётлами сметают со льда мусор.

— Ночью кто-то катался, — пояснил для дочери Яков, — Всю ночь, говорят, над рекою зарево стояло.

Оса загляделась на ледяной дворец.

— Я сюда бежала и не заметила его вовсе. А он красивый!..

Они спешили по тропке в снегу, уже с утра протоптанной ко дворцу — дворней, коробейниками, гвардейцами. Следов поутру было много, и от ног, и даже от саночек. Неподалёку два мрачнейших мужичины вырубали изо льда зеленоватую, в прожилках, стеклянистую глыбу, и грузили — на те самые саночки, не иначе. Вокруг добытчиков бегал растревоженный инженер и верещал по-немецки, что лёд из-за дыры в нём потрескается и проломится и ледяной дворец непременно потонет. Мужичины же басили по-русски, хором:

— Дворцова контора, лыбедь…

То есть глыба предназначалась для ваяния настольного ледяного лебедя. Инженер-немец не понимал «лыбедя» и ещё пуще бесновался.

Ван Геделе с дочерью не успели досмотреть, чем кончится дело, пронеслись мимо и взбежали по набережной вверх, опять по деревянным ступеням — к самому дворцу. У парадного входа уже стояли сани и топтались скороходы какого-то пышного эскорта, и Оса бегом обогнула здание, просочилась в дверку для слуг:

— Мы с мамзель так пришли.

— Веди дальше.

Впрочем, дальше оказалось, как всегда, на второй этаж и в приёмную, в царство герра Окасека.

Сам Окасек уже сидел спозаранку на своём месте и вязал. Кружевной шарф получился у него такой длинный, что лежал на полу. Ижендрих Теодор поднял на вошедших сонные с поволокой глаза и проговорил, сдерживая зевок:

— А, доктор Геделе. Так вы опоздали…

— Померла? — ахнула Оса и приготовилась реветь.

— Отнюдь, — невозмутимо ответствовал фон Окасек. — Я послал ещё и за доктором Климтом, в дом его сиятельства. И доктор сей вас опередил. Он вылечил нашу больную, она ещё лежит, но вот-вот в силах будет и отправиться домой.

— И Климт с нею? — быстро спросил Ван Геделе.

— Нет, с нею мамзель Крысин. Климт, как увидел, что всё опять хорошо, тут же вернулся к себе на Мойку. Он нелюдим, этот доктор.

— Я могу проведать больную?

— Отчего же нет? Я провожу вас.

Фон Окасек отложил вязание — шарф переполз по полу — и текуче, словно кобра из кувшина, поднялся из кресел. Он был облит золотом, как глазурью, и даже в волосах мерцали золотые искры — неизменный стиль приверженцев графа Лёвенвольде.

Стуча каблуками, Окасек проводил доктора с дочерью к неприметной дверке неподалеку от приёмной и сделал своё коронное приглашающее мановение рукой.

— Прошу!

И доктор невольно припомнил алхимика в морге, его танцующую пластику, жесты будто из балетной постановки. Ван Геделе даже заглянул в глаза миниатюрному изящному секретарю — но нет, они были зелёные, как мох, и в рыжих крапинках.

Комнатка оказалась кухонькой, столь яростно пропитанной ароматом шоколада, что запах, кажется, можно было потрогать руками. Мамзель Ксавье полулежала на низкой деревянной скамейке, обложенная подушками (явно притащенными Окасеком из приёмной), очень бледная и с тряпкой на лбу.