Чтение онлайн

Герцог словно услышал эти мысли и, наконец, решился:

— Как вы, русские, говорите, ваше высочество Елисавет — «у нас товар, у вас купец»…

Последнюю фразу герцог с трудом выговорил по-русски.

— Наоборот, — улыбнулась Лисавет. — У вас товар, а у нас — купец. Ваша высокогерцогская светлость изволит сватать меня за юного дюка?

— Угадали, изволит… — Герцог с волчьей усмешкой склонил голову, и стальная прядь упала ему на лоб. — И ожидает милостивого согласия от вашего высочества.

— Увы, мой герцог, — обезоруживающе улыбнулась Лисавет, легко поднялась из кресла и сделала к герцогу несколько решительных шагов — тот отступил невольно, но упёрся задом в подоконник. — Предложение лестное и делает мне честь, но я не считаю себя вправе приобретать в женихи юношу столь незрелого возраста. Дюку Петеру шестнадцать, при известном везении я могла бы его родить…

Лисавет подошла к герцогу вплотную, касаясь его своим платьем. Бедняга в смущении уставился почему-то на неработающие часы. Лисавет продолжила сладким голосом:

— Вот если бы вы просили моей руки для себя — вам бы я не отказала.

Герцог от неожиданности сел на подоконник и широко раскрыл глаза.

— Но это опасно!..

— Разве опасности не усиливают желания?

Лисавет вспомнила свою мать, лёгкую и беспечную Екатерину, умевшую одним жестом превращать влюблённых дураков в свиней. Папенька подарил Екатерине корону, буквально переложив эту корону на голову метрессы — с головы законной жены. Дурачок Виля Монц раздобыл смертельный яд, чтобы хозяйка его наконец-то стала свободна от власти своего тирана. А граф Толстой замял дело и с Монцем, и с ядом, при обыске попросту спалив обличительные письма на свечке. Ах, маменька, смогу ли и я когда нибудь так управляться со своими обожателями?

И герцог, как ни странно, тоже вспомнил Екатерину.

— При таком альянсе наши с вами головы имеют хороший шанс оказаться в кунсткамере. По крайней мере, моя голова, — проговорил он тихим, севшим голосом.

— Ваша старшая супруга очень, очень больна… — Лисавет склонилась к самому уху герцога — пахло от него какой-то горькой парфюмерной отравой — и прошептала: — Вы сами брали у меня взаймы моего Лестока — значит, знаете всё, что знаю я. Мой славный доктор осмотрел вашу муттер и мою тантхен и, вернувшись, ничего не сказал мне, лишь показал три пальца — а это три месяца. А мой Лесток, он не ошибается. Несколько месяцев — и ваша светлость овдовеет наполовину, а если вам повезёт и достанет храбрости, то и совсем. И вашей голове ничего уже не будет угрожать, разве что регентская корона, если такая бывает в природе. И мы с вами тотчас станем очень нужны друг другу — как две части древней химеры. Вы — с реальной вашей властью, и я — со своей наследственной sang royal…

Герцог озадаченно смотрел на неё изнизу вверх с подоконника — подобное развитие событий прежде не приходило ему в голову. В глазах его, как в бухгалтерской книге, уже бежали строки просчитанных прибылей и убытков — и сальдо выходило в его, герцогскую, несомненную пользу.

Лисавет, как когда-то Екатерина — то был любимый её жест — нежными пальцами взяла растерянного герцога за подбородок.

— Я ожидаю милостивого согласия от вашего светлейшего высочества.

— Я не знаю… Я должен подумать, — пробормотал оцепеневший герцог.

Лисавет смотрела в его глаза, чёрные, зеркальные, и думала о том, что мужественная внешность — ни разу не признак мужества, а красавцы и вовсе, как правило — варёная каша.

— Позвольте сказать вашей светлости, что вы невозможная мямля. И тюха, — по-русски произнесла Лисавет без надежды, что герцог её поймёт, и, не удержавшись, всё-таки поцеловала его первая, в эти твердые, красиво очерченные губы.

Все долгие месяцы, пока он просиживал у неё и мямлил, ей очень, очень этого хотелось. И Лисавет притянула его к себе, так, что звякнули его драгоценные ордена и подвески, и заставила ответить на свой поцелуй — кто-то же должен вести в этом танце, и вообще, вот тебе, тётушка, получи и теперь распишись…

Двое так увлечены были друг другом, и не могли видеть, как в углу гостиной вибрируют от мелкой дрожи напольные часы. Может, и слава богу, зрелище было почти инфернальное.

— Петька, лимонаду! — томным голосом из кресла приказала Лисавет.

Герцог убрался восвояси — потрясённый и озадаченный открывшимися перспективами. Он и не догадывался, что можно жениться на принцессе самому, а не пихать везде своего малолетнего Петера.

Подали лимонад — в бокале со льдом, и Лисавет сделала несколько жадных, истерических глотков. Дверь из смежной комнаты отворилась, и вошёл ещё один замечательный красавец — в ночном колпаке, в шёлковом шлафроке, с отпечатком подушки на округлой физиономии. Красавец был высок и толст, ещё выше и толще герцога, и говорил густым оперным басом — да и был он по профессии своей оперный бас, придворный певчий. Певчего этого вывез из Малороссии нарочно для Лисавет коварный Лёвенвольд — чтобы отвлечь внимание легкомысленной цесаревны от герцога, который как раз начал засиживаться в её доме и мямлить. Преподнёс подарок от щедрот Дворцовой конторы. Не очень-то помогло, но красавец у Лисавет остался, так сказать, про запас — который карман не трёт.

— Как спал, Лёшечка? — ласково спросила Лисавет. С Лёшечкой они в самом разгаре страсти с дури тайно обвенчались, и Лисавет размышляла — куда теперь Лёшечку девать, когда герцог, наконец, решится и явится со сватами? Да, наверное, туда же, куда и герцог собрался девать свою Бинну…

— Ты, матушка, замуж, что ли, собралась — за этого, нерусского? — мрачно предположил Лёшечка.

Значит, подслушивал под дверью — вон и ухо красное. Или это тоже от подушки?

— Подслушивать дурно, Лёшечка, — наставительно сказала Лисавет толстому красавцу. — И нерусский этот пока никуда меня не зовёт. Как позовёт — пойду.

— Порешу тогда обоих, — еще мрачнее прогудел несчастный Лёшечка. — Грамота у меня есть, матушка, о нашем с тобою браке… Куда её?

— Точно хочешь услышать — куда? — рассмеялась Лисавет. — Наш брак с тобою — до того самого дня, пока годный жених не покажется. Морок, иллюзия. И ты, Лёшечка — сон мой сладкий, пока настоящий принц меня не разбудит.

Лёшечка шумно выдохнул и уселся в кресло. Горничная стремительно поднесла ему бокальчик с водкой и огурчик с салом. Бедняга выпил, закусил и разом просиял.

— Трус он, этот твой нерусский, — сказал он весело. — Да и трое деток у него. Куда он их, байстрюками сделает? Так что спи, матушка, сладко, не трепыхайся.

Лисавет злобно скосила на него глаза, мол, уел.

Герцог, конечно, не трус, но невозможная тихоходная мямля. Решится он или же нет? Лисавет припомнила недавний поцелуй — как отвечал он ей, словно утоляя давнюю жажду. Так целуют только любимых. Именно герцог единственный при дворе защищал Лисавет и не позволял заточить её в монастырь, в одиночку противостоя всей прочей немецкой своре. И приезжал к ней — вопреки всему, шпионам повсюду, ревности двух своих жён… Бог знает, как доставалось ему потом дома за эти визиты.

— Дурак ты, Лёшечка, — сказала Лисавет самодовольному своему собеседнику, вовсю хрустевшему огурцом. — Если мужчина захочет — он всё сможет решить. А уж как решить — я сама ему подскажу.

В антикаморе, комнатке перед царицыными покоями, две гофмейстрины, Лопухина и Юсупова, играли в шахматы, лениво переставляя фигуры. До ночи было ещё далеко, но дамы зевали и выглядели как рыбы, вытащенные из воды.

Ту ночь не спали — у хозяйки был приступ, пускали кровь, и даже фрейлин гоняли с тазами, как прислугу. Выплеснуть кровь, подать корпию, принести бинты. И день выдался дрянь — крик, придирки, мальчишка Карл Эрнест убил из рогатки кошку. Хозяйка весь день провела в постели, обложенная подушками, с невыносимой Бинной Бирон в ногах. Карл Эрнест, слава богу, побегал с рогаткой и убрался, а мамаша Бирон осталась, и повелевала не хуже, чем настоящая царица. Остзейская швабра… Вот отчего муж в этой семье любезный красавец, а жена — безобразная мегера?