Чтение онлайн

— Аделинхен! — кинулась к ней Оса, теряя варежки, и обняла, и прижалась. Доктор даже приревновал.

— Ах!.. — умилился от дверей чувствительный Окасек.

В ногах у больной сидела ещё одна мамзель, та самая Крысин, в короткой, до лодыжек, балетной юбочке, и вся словно составленная из окружностей, но с очень тонкими запястьями и щиколотками, по сравнению с общей пышностью балерины, казавшимися заострёнными, как копытца у козочки. Как ни странно, эта девушка, кажется, тоже приревновала, но только мамзель Ксавье — то ли к доктору, то ли к секретарю. Такое у неё сделалось вдруг мрачное злое личико.

Доктор подошёл к больной, склонился.

— Вы позволите?

Потрогал пульс, послушал сердце (ухом прижавшись к запятнанному красками переднику), осмотрел склеры, нежно приподняв тонкие голубоватые веки — и ресницы затрепетали под его пальцами, как бабочка, схваченная за крылья. Отчего-то самый обычный осмотр царапнул Якову сердце, и он отметил про себя, внутренне смеясь, что всё-таки неравнодушен, старый дурак, к этой Аделине Ксавье.

— Я не знаю, что было прежде, но сейчас с вами всё хорошо, — сказал он девушке, тепло и нежно. — И я мог бы проводить вас домой, если начальник вас отпустит.

— Папи, она едва не умерла, — напомнила Оса. — Я же говорила тебе — и тошнило, и рвало, и голова…

— Малышка права, — слабо улыбнулась Аделина, — я едва не отдала богу душу. И ведь знала, что с красками нельзя быть небрежной. Они почти все ядовиты!.. — сказала она сурово, специально для Осы.

— Я знаю, — серьёзно кивнула Оса.

— Так вы позволите проводить вас домой? — повторил доктор и тут же поднёс к губам прохладную руку своей неслучившейся пациентки.

Он улыбнулся — да, опять так, совершенно очаровательно и совершенно нарочно, как только что улыбался алхимику, и Аделина не устояла — просияла в ответ.

— Я сама провожу Ади, не беспокойтесь, — вдруг сердито выпалила ревнивая мамзель Крысин.

— А вот и нет, — послышалось от двери. В проёме сверкали уже две золотые головы — Окасека и ещё одного, почти такого же. — За вами пожаловал сам синьор Даль Ольо.

— Крысин, репетиция, — мрачно напомнил второй золотой красавец, полный, с брюзгливым ртом и змеиными глазами. — Я вынужден разыскивать вас по этажам, как мальчик. Извольте следовать за мною.

Мамзель Крысин злобно, свистяще и демонстративно выдохнула, поднялась, шурша пышной пачкой, и покинула комнату с тяжёлым, слоновым, совсем не балетным топом. На скамейке, прежде скрытая крысинской широкой юбкой, обнаружилась бутылочка тёмного стекла, и доктор наклонился и взял бутылочку в руки:

— Это и есть противоядие доктора Климта?

Аделина кивнула, и Окасек от двери — тоже кивнул.

Вот странно, этот Климтов пузырёк был абсолютно такой же, как и тот, что Ван Геделе получил в крепости от алхимика. Коричневый, квадратный и опоясанный, как шарфом, белой с зелёным лентой из точно такой же ткани.

Рабочие расставляли на невском льду ледяные фигуры. Уже почти построен был прозрачный, как слеза, причудливый замок. И слон возвышался, и обещанные пирамиды-врата. Народ останавливался, смотрел, строил предположения — ради чего возводятся фигуры, и окажись ненароком среди слушателей агенты тайной канцелярии, прибавилось бы в крепости работы.

Поодаль от ледяного строительства, на приличном и безопасном расстоянии, сидели над своими лунками неизбежные зимние рыболовы. Обычно никто не уделял им внимания — скучны, неприглядны — но в этот день и у рыболовов появилась нежданная поклонница. На набережной остановились богатые нарядные санки, и две дамы — судя по одежде, камеристка и её госпожа — встали у парапета, стряхнули снег и разложили на камне принадлежности для рисования. Камеристка протянула госпоже планшет, и художница рукою в тончайшей, драгоценной перчатке начала свой набросок — лёд, лунки, рыболовы с кивками, и всё это в стиле рококо.

Герцогиня фон Бирон при крещении получила грозное имя Бенигна — такое rufname носили все старшие девочки их древнего рыцарского рода. Оказавшись при русском дворе, госпожа Бирон справедливо рассудила, что имени Бенигна никто из русских не сумеет выговорить, да и само имя вызывало ассоциации с несимпатичными троллями и тяжкой поступью статуи Командора. И герцогиня стала именоваться благозвучно Бинной. Муж её не был против — он не звал жену ни так и ни эдак, а выдумывал ласковые немецкие прозвища, длинные, сложно произносимые и каждый раз разные.

Суровые, как вериги, ограничения, накладываемые на женщин древнего и славного рода Тротта фон Трейден, запрещали девицам становиться художницами. Исконным женским занятием было пение гимнов, сочинение гимнов и плетение гобеленов. И Бинна выучилась плести гобелены, в двух комнатах её покоев днём и ночью работали ткачихи и вышивальщицы, но чтобы выткать гобелен — нужна и некая изначальная идея.

Бинне казались скучными мифологические сюжеты и батальные сцены, и она изображала на своих полотнах то, что видела в городе — птичий рынок, рождественские колядки, запуск бумажного змея. Горожане не отказывались позировать для набросков — рискнули бы, ведь с герцогиней неразлучно следовали два здоровенных гайдука, а вся полиция города была у её мужа на жалованье. Купцы даже с удовольствием раскладывали битую птицу в наиболее живописных ракурсах, чтобы светлейшая художница изволила её изобразить. И сами горделиво позировали с красными напряжёнными рожами — как-никак, на пороге вечности…

Муж не запрещал ей рисовать, даже одалживал иногда собственных охранников. Когда-то он женился на девушке много выше себя по рождению, с похищением и скандалом, и по-прежнему смотрел на жену, как на краденую им райскую птицу, неизвестной породы, со странными её райскими привычками — рисование, стихосложение, латынь.

Герцогиня закончила набросок — лунки, рыбаки, мрачная крепость на заднем плане встаёт туманным силуэтом — и китаянка-камеристка подала ей следующий лист. Предстояло изобразить каждого из героев максимально подробно — один курил, другой завтракал, третий ковырял в носу. Бинна отважно принялась за портрет курильщика — брови её нахмурились, лицо с тонкими, острыми чертами сделалось почти злым. Рыболов выходил кривой, художница начала стирать его мякишем, обсыпалась, разозлилась, топнула ножкой. Камеристка напряглась, как прижавший уши напуганный кот.

Вдали, там, где любопытствующие обозревали ледяную феерию, родилось замешательство. Золотые причудливые санки, игнорируя высочайший запрет на стремительную езду, выкатились на набережную со всей дури и кого-то сразу же сбили с ног. Видно было, как кучер размахивает кнутом, разгоняя зевак.

Камеристка ахнула — так хороши были стремительные саночки, летящие по снегу, будто на крыльях Амура.

Бинна повернула голову — весёлые санки остановились напротив их экипажа, дверца приоткрылась, и обер-гофмаршал Лёвенвольд, весь в облаке пара и дыма от своей портативной печки, изысканно поклонился из кареты светлейшей дукессе Курляндской — будто ангел с облачных высот. Гофмаршал был весь в карнавальном шотландском, и даже в берете, из-под которого выглядывали две тугие высокие косы. Клетчатая короткая юбка, и сверху на ней пушистый меховой кармашек… Камеристка ещё раз ахнула — уже от такой красоты. Бинна небрежно склонила голову в ответ на поклон, дверца захлопнулась, и санки улетели.

— Buzeranti, — прошептала Бинна почти неслышно.

Это словечко герцогиня подслушала у австрийского посланника, и означало оно — мужеложца, вернее, мужчину, который не против иногда пообжиматься и с особами собственного пола. Богатое австрийское слово…

Злость пошла Бинне на пользу — рыболов-курильщик наконец-то получился. Наступила очередь следующего — того, кто завтракал.

Вдали опять зашумели — уже следующий экипаж бесцеремонно врезался в толпу и наделал шороху. Камеристка повернулась, в надежде, что и из этих санок выглянет очередной красавчик.