Чтение онлайн

— А я слыхал, что он привёз приговорённым опий, — полушёпотом возразил Ван Геделе, — по тайному поручению одной высокой персоны.

О долгоруковской казни доктору тоже в своё время писал Лёвенвольд — и вдруг ведь пригодилось, как шпаргалка на экзамене.

— А вы, мой друг, третьего дня привезли в крепость, для папа нуар, эликсир правды, — елейнейше напомнил Фишер. — Не опий, а именно подспорье для допроса.

— А вы с каких пор жалеете здешних рабовладельцев? — расхохотался Ван Геделе. — Помнится, в Москве вы первый клеймили их за неправедно нажитые богатства. И теперь вы жалеете, что в крепости их грабят? У османлисов есть неплохая поговорка: «Пусть неверный проучит безбожника». Вреда здоровью я не причинял, а кто там кого обобрал — пусть людоеды и продавцы людей разбираются друг с другом сами.

— У османлисов ещё пишут на могилах: «Сегодня ты, а завтра я», — грустно проговорил Фишер. — За десять лет я сам успел сделаться рабовладельцем, у меня в собственности две деревни. Я так давно служу русским государям — уже трое из них умерли на этих вот руках… Мне больно слушать вас, молодой мой друг, вы как благородный разбойник из той поэмы, что жгли недавно на площади, и вместе с пиитой…

Лейб-медик горько усмехнулся — будто и сам жалел, что не устоял и замарался о русское крепостное право. Ван Геделе внимательно к нему приглядывался — да, глаза старика светились в определенном ракурсе отражённым вишнёвым красным, но древняя саранча давно утратила прежнюю лёгкость, разменяв её на осторожную неспешность ревматика. И руки Фишера — те самые, на которых умерли три русских государя — скрючило хирагрой. Или же дед гениальный актёр?

— Вас бы выручила рекомендация от одного из коллег, — кощейная физиономия Фишера озарилась улыбкой. — Хотя бы от одного. Тогда считайте, что членство в клубе у вас в кармане. Я лично поручусь за вас, а двоих уже довольно…

— Я добуду рекомендацию, — пообещал Ван Геделе, и тут же подумал: «У кого же?»

— Как поживает ваша дочурка? — вдруг спросил лейб-медик, и лицо его сложилось во множество умильных морщин — как высморканный платок.

— Вашими молитвами, — ответил Ван Геделе и прибавил с самой змеиной улыбкой. — Помнится, мы с вами вместе принимали её у матери. Ноябрь тридцатого года, погодка стояла аховая, в том зале всё дуло по ногам. Я так боялся, что застудятся и мать, и дитя. Но обошлось, обе живы и в здравии.

Фишер сощурился и вдруг отрицательно покачал головой, мол, нет, не в здравии и не обе.

— Вы будете первым Леталем, принятым в клуб лекарей, — пообещал он многозначительно. — Я всё для этого сделаю, в память о прежней нашей дружбе.

— А отчего вы не приняли в клуб моего предшественника Фалькендштедта? — спросил Ван Геделе. — У него-то наверняка не было недостатка в рекомендациях. Я слышал, он даже имел обширную практику в городе.

— Фалькенштедт совершил роковую ошибку, стоившую ему репутации, — вздохнул лейб-медик с напускным сочувствием. — Он взялся мумифицировать головы двух казнённых преступников. Мэри Гамильтон и Виллима Ивановича Монца. А я дружил с Виллимом Ивановичем, да и не я один. Виллима Ивановича многие любили. Мумификатор навсегда отвратил от себя умы… А вы, мой друг, приходите с рекомендацией, и будете в клубе.

Ван Геделе согласно кивнул и уже откланялся, распрощался, когда бестия Фишер крикнул ему в спину дребезжащим весёлым фальцетом:

— Дочку, дочку поцелуйте от меня!

Доктор сбежал с крыльца, сделал знак кучеру Збышке, чтоб тот следовал с каретой чуть позади, и неспешно, играя тростью, пошёл по набережной. Солнце наотмашь било в глаза, и Мойка, промёрзшая за зиму, кажется, до самого дна, лежала впереди русалочьим хвостом, в чешуе из жёсткого наста.

Сегодня у Якова Ван Геделе выдался день безрассудства и отваги. Утром он навестил пациентку Ксавье, пепельно-розовую, жемчужно-бледную в гнёздышке белых подушек, послушал сквозь рубашку негромкий бег её сердца и так расхрабрился, что пригласил мамзель на свидание. На Царицын луг, на завтра, в компании Осы. Конечно, то было бы не совсем свидание, но уже что-то, что хоть как-то толкнуло бы их друг другу навстречу.

Потом был Фишер, с полусогласием, полуотказом. Ван Геделе решил, что он хочет в клуб лекарей просто из вредности, назло давней традиции — не принимать Леталей. Нет, вы примете!..

Дома по обеим сторонам реки стояли такие — апофеоз роскоши и гордыни. Фасады их походили на физиономии хозяев-царедворцев, лукавые, спесивые, в жемчужной пудре, в обрамлении накрученных локонов. Напротив, через речку, красовался дворец — словно улыбка Психеи, воздушный, легчайших пропорций, хрустальный, зеркальный, медово-золотой на солнце, с перевитыми на фронтоне двумя серебряными вивернами. Яков узнал виверн — точно такие химеры переплетались когда-то и на одном московском фасаде.

Доктор крикнул Збышке, чтоб тот переехал подальше, по мосту, на другой берег, а сам побежал напрямик через речку, по холопской протоптанной тропке. Семь прыжков, три взмаха трости, и он очутился на том берегу, возле ажурной, в сахарно-ледяной глазури, ограды.

День безрассудства и отваги просто обязан был продолжиться в этом нарядном проклятом дворце.

Архитектор Растрелли начинал, кажется, ещё и как художник-портретист, но потом с этого поля его вытеснил ревнивый деспот Луи Каравак. И архитектор отныне писал портреты — проектируя дома, отточенными линиями фронтонов, пролётов и сводов очерчивая неповторимые абрисы собственных заказчиков. Вот и этот дом стал похожим портретом своего хозяина — утончённый, прекрасный, но с однажды вынутой прочь душою.

Так думал доктор, отдавая в прихожей лакею шубу, шляпу и трость. По лестнице сбежал к нему с верхних этажей знакомый дворецкий, и Ван Геделе весело его приветствовал:

— Кейтель, здравствуй! Дома ли хозяин?

Кейтель, толстый, надменный и степенный, при виде доктора вдруг искренне обрадовался, и мгновенно попростел. Приличия и регламент не позволили ему заключить гостя в объятия, но он сказал, так и лучась:

— Рад я, что вы живы! Частенько мы вас вспоминали. И жаль, что так вышло — с женою и с дочкой!..

Лицо дворецкого приобрело жалобное выражение, даже брови встали домиком. При виде столь ярких эмоций Ван Геделе сделалось совестно, и даже пожелалось, чтобы хозяина вовсе не оказалось дома. Как-то расхотелось продолжать, жаль стало беднягу Кейтеля — ведь он любил хозяина, а доктор нарочно явился, чтобы сделать его господину — ну, очень больно.

— Спасибо за соболезнования, Кейтель, — сказал Ван Геделе., — Я, наверное, не вовремя? И он спит ещё?

— Да он и не ложился, — отвечал дворецкий. — Вы как раз успели до сна. Идёмте, я кликну его сиятельство, он будет рад…

«Ну нет, — подумал доктор, и прежняя жестокость мелкими шажками вошла в его сердце — обратно, — не будет он мне рад».

Кейтель проводил гостя в приёмную, усадил в кресло, любезно подкатил поближе столик с вином и фруктами и убежал за хозяином.

Яков налил себе вина, в бокал на самое дно, сделал крошечный глоток и стал ждать.

«Для чего это тебе? — думал он, нервно играя ножкой бокала. — Ведь нарочно он зла тебе не делал. И ей не причинил никогда ничего дурного. Он и не отверг её, попросту не разглядел. За что же мстишь ты ему сейчас?»

Стук каблучков, шорох шёлка… Весь Рене Лёвенвольд — в этой короткой ритмической пьесе. В золотом халате, накинутом поверх какого-то подобия балетного трико. Доктор помнил этот его халат ещё по Москве — тогда на атласной подкладке отпечатаны были чёрные кровавые полосы. Интересно, теперь отстирали? Он был без краски и без парика. Доктор с удовольствием отметил серебристые пряди в зализанных чёрных волосах.

— Здравствуй, Яси! — хозяин присел в кресло напротив, на самый краешек, и замер, выпрямив спину, глядя Якову в глаза, перебрасывая в пальцах кисть своего халата. — Я ждал, когда ты придёшь. Я боялся, что ты придёшь. Видишь, не звал тебя, всё ждал, всё трусил. Четыре года не забирал тебя из Варшавы — всё трусил. Модеста сказала мне, ты знаешь про Гасси. А я — только боюсь узнать. Говори же…