Чтение онлайн

Но Цандер с лёгкостью поверил, что из таких — этот самый Габриэль. Он и в самом деле мог пролететь триста вёрст, от своей мызы до Митавы, просто заради чёрт знает чего. Ради месье Эрика или ради любопытства. Изначальная интрига — свержение золотых семейств и самодержавие новой царицы — всё это было бы для него слишком просто и пресно, и скучно. Ему всегда хотелось от игры чего-то совершенно иного.

— Что же ты? Иди же сюда, не бойся!

Герцог вошёл, склонил голову так, что картинно пересыпались по плечам блестящие надушенные пряди, и медленно принялся расстёгивать серебристый соболиный халат. Пальцы, переливаясь перстнями, танцевали от пуговицы к пуговице, так музыкант, настраивая, перебирает клавиши гобоя…

Хозяйка следила за ним заворожённо — этот её любимец вот совсем всё и всегда делал уж так красиво, что не отвести глаз. Жаль, что лейб-медик всё ей запретил!..

— Довольно, ты зван не за этим!.. — Она с сожалением остановила столь волнующее пиччикато. — Сегодня не ты меня, я тебя буду соблазнять, и вовсе не тем. Садись.

Хозяйка приглашающе хлопнула возле себя ладонью по простыне, и он присел на постель и взял её руку. Приучен. Дрессирован.

— Ты уж, наверно, знаешь, что сбылось моё желание, — сказала хозяйка, и он тут же отвёл глаза, как кот. — Анночка моя наконец-то брюхата, бог даст, будет мальчик. И Никитишна нагадала — точно мальчик. Наследник…

Конечно, он уже и так знает. Понаставил везде шпионов, хитрюшка.

— Наследник, а при наследнике — нужен правитель. Пока мальчишка вырастет, в силу войдёт… — продолжила хозяйка медленно, раздумчиво и как бы про себя.

— Вы, муттер, — начал было герцог, всё так же, отводя глаза, и она закрыла ему рот рукой.

Как будто коснулась картины — толстые, грубые, изжелта отёкшие пальцы — на смуглом атласе, на тёмном тёплом шёлке. Столько лет уже был он — её, и всё не привыкнуть никак, какой он у неё. Красивый.

— Тебе Лизкин Лесток уже всё доложил, — сказала хозяйка без укора, просто напомнив. — И Фишер мой мне брешет, а за спиной — правду шипит. Ты давно всё знаешь, Яган. Про то, что дело моё пропащее. И сама я знаю, что мальчишечку, наследника, на руки приму — и всё. Только он один меня и держит. Я знаю, Яган. Все знают. Даже народ болтает — третьего дня над рекою зарево ходило, к скорой смерти, к перемене власти.

— Зарево? — герцог рассмеялся, нежданно весело. — Муттер, это был каток! Спросите Ушакова — у них даже видно было, со стены, как пьяницы пролезли на каток и с факелами и фейерверками катались, почти до утра. Я велю ему изловить мистификаторов и их языки уже завтра подам вам на блюде. Ох, муттер… — Герцог нежно прижал её руку к губам и потом провёл ею по своей щеке (дрессирован!). — Муттер, сколь вы легковерны!..

— Дурачок, — она ласково коснулась его напудренных, подвитых, мучительно душистых волос, — ты услышал, что я прежде тебе сказала? Всё, Яган. Конец партии. И есть три регента — принц Антон…

Герцог опять рассмеялся, зло, но совершенно искренне, даже запрокинув голову.

— Антон… — и прикусил язык, удержав за зубами рифму.

— Граф Мюних и ты. Фельдмаршал злобен и глуп, ты глуп и мягок. Но Остерман, Андрей Иванович, он тебе поможет, и тебя направит. Меня он выручал и тебе пригодится.

Герцог явственно скис — и от Остермана, и от предложенного регентства.

— Подданный Польши, ненавидимый всеми, иностранец, не знающий даже русского языка, лютеранин — хороший, матушка, будет у русских регент, — сказал он ядовито и тихо.

— А как иначе мне тебя защитить? Фельдмаршал сожрёт тебя в первый месяц. Он с тридцатого года зуб на тебя точит. Я слыхала про твои шалости в крепости — но и о том знаю, что никто пока из-за тебя в крепости не помер. А у папаши Мюниха офицеры как мухи дохнут, он лично трибуналы проводит и лично пытает, у него рука набита. Хочешь такого регента? Что-то он сделает с тобою-то, со старой занозой?

Герцог выпустил её руку и вдруг стремительно словно бы перелился на пол, серебристой змеёй, на колени, она видела когда-то, в доме Яшки Брюса, как вот так же переливалась ртуть.

— Муттер… — выговорил он с отчаянием, — я одного лишь хочу.

— И что ты хочешь?

— Позвольте мне уехать. Домой. Вам не придётся заботиться обо мне и защищать. Не станет такой нужды, если я буду дома. Отпустите…

— И Лизку бросишь, и шашни в крепости? — переспросила насмешливо хозяйка.

И жестоко рассмеялась, когда он кивнул. И ответила, холодно, спокойно, под рубашкой ладонью придерживая рвущуюся, бьющуюся боль:

— Ты же знаешь, Яган. От меня — только если вперёд ногами.

Герцог вернулся в свои покои, в спальню, и лёг, не раздеваясь, не в постель, на козетку в углу.

— Вы сердитесь? — спросила Бинна из-под полога, из супружеских подушек. — Напрасно сердитесь. Густель собрался свататься к Сушковой, и я дала ему свой перстень — на удачу. Кто же знал, что сей повеса столь непостоянен?..

— Если бы Густель и в самом деле собрался к Сушковым, — отозвался герцог с козетки, — он потащил бы с собой меня. Меня, как безотказное средство, последний год ангажируют в сваты кто ни попадя.

— Так вы не злитесь? — удивилась Бинна.

Герцог сел на козетке.

— Как думаете, сколько вам в итоге удастся за меня выручить? Какова максимальная цена? А, принцесса?

Бинна только раскрыла рот. О, флеш-рояль! Неужели да? Наконец-то да?

Герцог поднялся, отыскал на полу туфли и вышел.

Коридор, коридор, поворот. Опять императорские покои. Переход в концертный зал, и комнатка за сценой. Дверь заперта, герцог наклонился, глянул — нет, из-под двери никакого света. Ничего. Никого.

— Эй! — он щёлкнул пальцами, и из тени тут же выступил шпион — его шпион. — Где он? Господин Лёвенвольд? Уехал?

— Изволили отбыть, с дукесс Лопухин, марке Ботта, вёв Ягужинска…

Француз он был, что ли, этот дурак шпион?

— Чёртова кукла, putain d’ange! — в подарок шпиону по-французски ругнулся герцог и пошёл прочь, на место.

Шпион, почёсываясь, глядел, как серебряное сияние тает в темноте коридоров, делаясь всё слабее и дальше.

Ровно в два пополуночи Цандер взошёл по парадной лестнице нарядного и изысканного дома Лёвенвольде. Маленький дворец спроектирован был в своё время знаменитым Растрелли, и тонкий вкус гениального творца мерцающим, играющим отблеском отражался во всём — даже в изгибе лестничных перил.

Высокий и дородный дворецкий, с лицом значительнее, чем у большинства кабинет-министров, молча проводил Цандера по озарённым анфиладам и заботливо приоткрыл перед ним дверь. Цандер шагнул и оказался в тёмной комнате. Горела одинокая свеча, и вокруг стола сидели четверо, две дамы и два кавалера. Руки всех четверых лежали на бешено вертящемся блюдце, и одна из женщин произносила нараспев по-французски: