Чтение онлайн

— Нет, ваше сиятельство, — смиренно отвечал Аксёль по-французски, как и было условлено.

— Ну и?.. Да или же нет?

— Да, ваше сиятельство, — перешёл Аксель на шепот. — Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад…

— Я знаю, не продолжай, — прервал его Бюрен. — Это именно тофана, ты уверен?

Аксёль лишь кивнул.

— И я знал это, старый дурак, — проговорил сам себе Бюрен. — Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмёшь у Плаксина, — граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло.

Ей-богу, это было очень красиво! Это завораживало — почти как публичная казнь.

Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:

— И — ни-чего.

— И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? — спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.

— Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг — что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили — даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.

— Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.

— Мне нет дела, — скривился Аксёль, — до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…

— Берегись, Аксёль! — Доктор осторожно положил руку кату на плечо. — Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.

— И кто будет меня пытать? — рассмеялся Аксёль. — Ванька Тороватый? Он меня на дыбу и не поднимет. Разве что Гурьянова призовут… — тут Аксёль совсем развеселился. — Ему это будут именины сердца.

— А кто это — Гурьянов? — спросил Ван Геделе.

— Профос, для исполнения наказаний. Ты бы видел сего гуся! Книжки читает, профессора Геррье-Дерода, «Квалифицированная казнь от альфы до омеги». Инструменты носит в саквояже тиснёной кожи, ручки у всех ножиков с перламутром. Тошнота. Мой предшественник, кат Михалыч, терпеть не мог сего пижона. Даже вызвал его на дуэль. Бились на площади. Каждый с кнутом… И кнут у Гурьянова тоже был с перламутровой ручкой.

— И кто победил?

— Гурьянов Михалычу ногу сломал, — отчего-то с удовольствием сказал Аксёль, а потом прибавил, и доктор понял причину радости. — Я тогда целым катом-то и стал. Михалыча после дуэли списали в инвалиды, сын его помер, и вот он — я. Целый кат.

Аксёль отвернулся от окна, подбоченясь, глаза его горели. Доктор увидел, что сосед его изрядно, да что там, ослепительно пьян.

— Я пойду домой, спать, — сказал он Аксёлю. — Спасибо за угощение и за компанию. Увидимся завтра в крепости. И вот ещё — не болтай так больше, если не желаешь обрадовать до слёз профоса Гурьянова.

Аксёль не ответил. Он допил вино и теперь глядел на дно стакана, как будто читал в винных подонках своё будущее, как в кофейной гуще.

На словах обе его женщины, Анна и Елизавета, предпочитали соколиную охоту. Охота с птицами помимо прочего подчёркивает статус, ибо доступна только особам царской крови. Но на деле лживые бабы практиковали охоту вольерную, палили с балкончиков по согнанным в кучу жертвенным животным. Загонщики собирали для них кабанов и туров, порою даже подпоенных водкой для пущего спокойствия, и отважные охотницы стреляли по лёгким мишеням. Анна почти не мазала, а Елизавета и здесь умудрялась попадать в егерей, неразборчивая слепая тетеря.

Герцог любил охоту загонную, хоть как-то симулирующую поединок, погоню, сложность в достижении цели. Даже если это лишь имитация, спектакль, поставленный в третьем императорском ягд-гартене. Поединок со зверем, пускай и не самый честный, вроде тех упражнений в крепости, для герра фон Мекка — когда победитель заранее определён. Но, всё равно, хоть что-то. Жаль, что сегодня придётся пропустить. Чёртовы бабы!..

Герцог обогнул ягд-гартен по самой границе, по краю. Конь осторожно переступал по едва протоптанной тропке. Тоже боялся, пусть и всего-то навсего кротовых норок. Для коня такая норка — перелом и в итоге смертный приговор.

Герцог задумался, грозит ли ему смертный приговор, если поймают? Увы и ах. Муттер всегда говорила прямо: «От меня только вперёд ногами». Так что ступай осторожнее, дурачок. Но на охоте остался братец Густав, почти двойник, и остался он в знаменитой герцогской шляпе — бог даст, всё обойдётся.

Позади деревьев герцог разглядел дымок, низкий, кудрявый, как на японских гравюрах. Значит, Волли уже там и растопил печку. Умница. Из-за морковно-рыжих сосновых стволов показался домик, егерская сторожка. Крошечная, надёжно припрятанная за пазухой пушистых январских сугробов. Только одна цепочка следов вела к домику — Волли. Он тут же выбежал, подхватил повод у лошади, помог хозяину сойти, хоть это было и вовсе не нужно.

— Она здесь? — спросил герцог.

Он увидел всё по следам, но спросил всё равно.

— Пока нет, ваша светлость, — улыбнулся Волли, — вы первый.

Опаздывает… Тяжко добираться сюда в снегу, но пусть хоть так побегает за добычей, любительница палить по вольеру.

Волли накинул на коня попону и увёл прочь, герцог вошёл в дом. Здесь было чисто и натоплено, но бог ты мой — как же убого! И не было даже кровати, только одеяла на печи. Ну нет… Герцог глянул под ноги, пол был дощатый, вымытый, даже оттёртый до блеска. Пойдёт… Ведь нужно будет дать ей аванс, иначе карта не сыграет.

Цесаревна явилась на пороге мгновенно, шумно, шурша амазонкой и мехом, румяная, высокая — пышные пёрышки её шляпы царапнули притолоку.

— Давно ждёшь? — спросила она потянула с руки перчатку, с усилием, пальчик за пальчиком.

— И ждал бы вечно! — Герцог надел на лицо лучшую из своих улыбок. — Вашего высочества я готов дожидаться до скончания времён.

— Брось, прошу, — отмахнулась Лисавет. — Ты же знаешь, я в это не играю. Я полегче буду, чем моя тётка. Привыкай, Яган.

Герцог кивнул, то ли разочарованно, то ли растерянно. Лисавет, наконец, расправилась с обеими перчатками, спрятала их за пояс и шагнула к герцогу. Встала близко, нос к носу — они были одного роста, — цепко взяла за меховой ворот, притянула к себе.

— Я знаю, чего ты желаешь. Чем мне тебя купить? — сказала она медовым полушёпотом в самые его губы. — Равный брак, паритетный брак, где оба супруга одинаково свободны. Никто никому не хозяин. Два соправителя, равные в правах. Вольная воля. А, Яган? Хочешь? Вольная воля для обоих — и каждому по полцарства впридачу, как в наших сказках. Согласен ты на такую цену?

— Лизхен, Лизхен, — выдохнул герцог, почти без голоса, невольно отстраняясь от её горячего дыхания, — я с тобою не ради выгоды. Меня не нужно заманивать к алтарю подарками. Пойду и так. Прежде дважды было у меня по расчёту, пора попробовать и по любви.