Чтение онлайн

— Ты шутишь, Густель! — сдержанно рассмеялась Бинна.

Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.

— Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.

— Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.

— Я принёс его тебе назад.

Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.

Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.

— Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.

— Фройляйн, подите вон, — по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.

Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку — та коротко кивнула — и топоча убежали за дверь.

Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.

— Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?

Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.

Он был младше брата на пять или семь лет — Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.

— Что ты такое хотел, Густель?

— Я люблю тебя, сестрица. Давно люблю, с первого нашего дня, с первого нашего слова. Я прежде надеялся, что женитьба поможет о тебе позабыть, но так вышло, что сделалось только больнее. И я, наверное, именно за то наказан, что любил тебя. Я виновен в их смерти, жены и сына, оттого что душою я не был с ними.

— Что ты, Густель, нет. Так бывает, женщины умирают в родах, и ты не виноват.

— Я не знаю… Я всё ищу похожих, но они не ты, они не то. Похожи, но всё-таки не ты.

— Как отражения — в зеркальном коридоре, бледнее и хуже? — горько усмехнулась Бинна.

— О, да!

— Если любишь меня, ответь, какие у меня глаза. Не подглядывай!

Бинна, смеясь, отвернулась. Это был суровый экзамен. Даже муж цвета её глаз попросту не помнил, всегда глядел куда ниже.

— Серые, как здешнее небо, — тут же ответил Густель, тихо и нежно, — и ты чуть косишь, когда злишься. И щуришься, оттого что близорука. И на радужке правого глаза у тебя такая золотистая крапинка, как золотая песчинка. Видишь, я помню. У тебя родинка на правом мизинце и шрамы на тыльной стороне другой ладони — ты закрыла лицо рукой, когда в Вюрцау перевернулась карета, и стеклом тебе порезало руку. Ты не пьёшь вина и не переносишь пьяных. Ты совсем не боишься мышей, но боишься пауков и карамору. У тебя веснушки на скулах, они становятся видны к вечеру, когда осыпается пудра. Я вижу тебя, сестрица, порою даже только и вижу, что тебя одну. Я узнаю твои шаги, только твои, в переполненной зале, и когда мы танцуем с тобою, в первых парах, ты с мужем, и я с кем-нибудь, я всегда знаю, что за моей спиною — именно ты.

Бинна слушала, молча, теребя облитую свинцовым серым кисть, и не спешила поворачиваться. И пальцы её один за другим пачкались в краске.

— Отчего ты молчишь, сестрица? — Густель осторожно взял её за плечо и повернул к себе. — Ты плачешь?

Да, Бинна плакала, беззвучно и горько, и длинные слёзы текли по её щекам, стирая грим. Так любит её — и не тот!

Густель взял кисть из её руки и надел блистающее радугой кольцо на замазанные серым пальцы.

— Давай убежим, сестрица. Давай! Я нанял яхту для нас с тобою. Одну из тех, что проплывают в заливе, у самого горизонта. Я всё глядел на них и всё думал — однажды и мы с тобой уплывём на такой же яхте…

Густель опустился на колени и осторожно погладил испачканный красками передник, ласково, как гладят кошку.

— Уедем, сестрица.

— А дети? Как же я оставлю детей?

— У детей есть отец. И отец их сейчас торгуется с цесаревной о новом браке. Ты сама это знаешь.

— Знаю, — печально и твёрдо согласилась Бинна. — Я сама ему так велела.

Карие, словно конский каштан, наивные глаза Густеля широко распахнулись.

— Как?

— Вот так, братишка Густель. Я вот-вот всё потеряю, и я всё это затеяла. Иногда и сама не рада. Но как же мы поедем с тобою, куда, к кому? Без друзей, без средств?

— У меня теперь довольно денег, на сто лет безбедной жизни, — ответил Густель растерянно, всё ещё пытаясь уложить в голове внезапное ее признание. — Я богат, сестрица, у меня теперь много денег. Мы сможем доплыть до Нового Света и сделаться там латифундистами.

— Славный латифундист фон Мекк!.. — Братец Гензель, дюк Курляндский, вошёл неслышно и сейчас смеялся с порога. Ты хорошо заработал в крепости, теперь тебе хватит и на яхту, и на земли.

Бинна тряхнула головой, разбрызгав слёзы, и, проморгавшись, поглядела на него. Яркого, как звезда. Даже в тёмном охотничьем. И несмотря на это его охотничье — прорисованное лицо, блики белил на спинке носа и на скулах, подчёркнутые брови, и губы, чуть припухшие, как после счастливого свидания (цесаревна, флеш-рояль).

Герцог вошёл в комнату, присел на низкий пуф и уткнулся подбородком в переплетённые пальцы. Поглядел на застывшую пару с завистью и тоской.

— На яхте в Новый Свет, да, Густель? Это туда, где прерии и мустанги? И ни единого человека на тысячу миль? Только степь, и ветер, и солнце, и дикие звери? Пожалуйста, прошу, заберите и меня с собою…

Доктора Ван Геделе наконец-то настигла неизбежная придворная повинность всех Леталей — дежурство на празднике. Петербург намеревался бурно отпраздновать сомнительный Белградский мир, пышностью торжеств поднять несуразное детище Мюниха и Остермана в глазах европейской общественности. Затеяна была потешная свадьба, шута и карлицы, в интерьерах драгоценного ледяного дворца, с фонтанами пылающей нефти, фейерверками и народным гулянием. Отчего свадьба, отчего шута и карлицы? Странная аллегория для мира России и Персии. Но азиатским причудам давно никто не искал объяснения.

Гвардеец Сумасвод любезно проводил доктора на реку, к месту празднования. Ван Геделе, утром и вечером проезжая мимо, как-то не вглядывался больше в ледяной дворец и проглядел, как же выросла и похорошела, цитируя Хрущова, ледяная дура. Крыша обросла резьбой и фальшивыми каминными трубами (смешно!), колонны украсились резными капителями. Здание сияло и искрилось, стройное, гордое, прозрачное насквозь — через стены видны были анфилады комнат, и даже обстановка и мебель.

— Прозрачный дом! — горячо зашептал Сумасвод доктору на ухо. — Аллегория есмь! Наш министр после празднеств доклад будет делать об государственном устройстве. Се иллюстрация.

— Тс-с! — остерёг его доктор.

Ведь сколько было кругом народу! Гвардейцы, лакеи, запоздавшие строители, стремительно наводившие блеск на некоторые элементы декора. Инженеры, возле пушек и ледяных слонов, лелеящие ледяные ядра и бочки с нефтью — чтобы до вечера, до салюта не растаскали их шаловливые руки. Немцы-инженеры предвидели, что подобное возможно.

Вокруг дома понаставлено было фигур, и статуй, и арок, и мортир — и всё изо льда. Но более всего доктора развеселили вышечки по периметру отведённого для увеселений места — с таких же вышечек на каторге конвойный наблюдает за арестантами. У подножия вышек расставлены были огненные бочки, и у огня грели руки вперемешку гвардейцы и шпионы, как вороны и чайки в одной компании на петербуржских помойных кучах.