Чтение онлайн

— А где моё место? — спросил доктор у Сумасвода. — В доме или у бочек?

— В доме много чести, там Дворцовая контора шныряет, — отвечал Сумасвод. — Пойдём к бочкам. Как свалится цаца какая на льду — тебя и кликнут.

— Хорошо. У бочек куда теплее, чем в доме.

Доктор ещё подумал — как же молодожёны, не помёрзнут ли в брачную ночь? Холод стоял такой, что козявки замерзали в носу, как же будут они спать, в ночи и в рубашках? Жестокий шутник этот князь Волынский со своими аллегориями.

Доктор подошёл к пылающей бочке, втиснувшись между гвардейцами и соглядатаями, и протянул к огню руки. Рядышком высился ледяной слон, и доктор, вглядевшись, понял, что эта скульптура — портрет. Того самого слона-ветерана, который гулял по Царицыну лугу. В складках слоновьего хобота лежал полосками бархатный мох, в точности как у того, настоящего.

Сумасвод вознёсся на вышку, на дежурство, а товарищ его спустился вниз и почти прижался к бочке, так замёрз. Гвардейцы тут же протянули замёрзшему флягу с водкой. Тот глотнул, закашлялся.

— Аж ухи трещат — морозяка! — сказал он весело. — Одно хорошо, дюк Курляндский теперь позволяет у шляпы ухи опускать.

И гвардеец похлопал варежками по полям шляпы, плотно прикрывавшим уши.

— Добрая душа, — похвалил дюка доктор.

— Хрен моржовый, — ответил гвардеец вполголоса, чтоб не расслышали шпионы, — всё равно лояльности не купит.

— Герр доктор, герр доктор! — от дома летел гофмаршал, в чулочках, с бантом на плече, упрощённая копия того гофмаршала, что обер, и голосил по-немецки: — В дом, скорее, у нас авария!

Доктор взял со снега саквояж и поспешил в дом. Это было интересно — увидеть, какова же дура ледяная изнутри. Провожатый семенил рядом, подталкивая под локоть, и по-немецки, но с французским прононсом щебетал:

— Мундшенк поскользнулся, на льду бух, поскорее, пока не примёрз, он весь в вине, там перелом или вывих…

Он всплёскивал ручками и при ходьбе ставил одну ногу точно перед другой, явно следуя какой-то внутренней моде Дворцовой конторы.

Изнутри ледяной дворец весь играл перекрещенной радугой, сияя и смеясь. Радужные пятна лежали на стеклянном полу, гладком, как зеркало царицы Савской.

— На полу стоило бы прочертить полосы, чтобы не скользить, — сказал доктор своему сопровождающему, — и вы бы не падали.

— Но станет некрасиво!

— Тогда извольте страдать.

В гостиной, словно в насмешку, выстроен был ледяной камин, в центре которого скромно плясало низенькое синее спиртовое пламя. Мебель вся была изо льда, и посуда, и фрукты, и только карты, которые невозможно оказалось вырезать, приморожены были к ломберному столику ледяной коркой, и глядели из-подо льда, как муха из янтаря.

Возле ломберного столика и валялся на полу раненый мундшенк, весь облитый вином, и это уже подмерзающее вино подчищали вокруг него скребками стремительные лакеи. Возле вытянутой ноги больного сидел на корточках какой-то человек в блестящей бобровой шубе. Ван Геделе оценил и шубу, зеркальной волной лежащую на льду, и драгоценный докторский саквояж, как в воде, отражённый в ледяном полу. Саквояж, уже знакомый по крепостному моргу.

Человек повернулся к Ван Геделе, не выпуская из ладоней увечной ноги. Он был рыжий и седой, как зимний лис, бледный, с бледными серыми глазами в золотых наивных ресницах. Доктор Климт, доктор Рьен…

— Вы вовремя подоспели, коллега, — сказал он. — Поможете мне наложить ему шину? Тут нужно быстро, царский поезд вот-вот прибудет.

— У бедняги перелом?

— Увы. Грохнулся на льду со своим подносом.

Ван Геделе принял из рук лакея две гладкие дощечки, и принялся накладывать шину, по всем лейденским правилам. Несчастный мундшенк, жестоко вышколенный начальством, лишь задушенно попискивал.

— Дворцовая контора тоже предоставляет на праздники хирургов? — спросил Ван Геделе у Климта.

Тот придерживал досточки, помогал бинтовать и ответил добродушно:

— Я вызвался сам. Из любопытства и со скуки.

«Или чтобы шпионить», — подумал Ван Геделе.

Легла последняя повязка, завязался последний узел, и Климт тут же скомандовал лакеям:

— Несите, пока он не примёрз! Мы закончили.

Он поднялся сам и подал руку Ван Геделе.

— Так вот вы какой, знаменитый доктор Леталь.

Ван Геделе принял руку и ответил иронически:

— Совсем не то, что просит воображение? Не Кощей из русских сказок, и не Влад Цепеш, всего лишь петиметр, наряженный, словно кукла в витрине модистки. Несозвучно со славой доктора Смерть. — И прибавил шепотом: — Впрочем, как и ваша внешность, доктор Рьен.

— Давайте выйдем отсюда, — сказал ровно и весело Климт. — Скоро прибудет свадебная процессия, а лекари — не того полёта птицы, чтобы гулять в ледяном дворце у всех на глазах.

Он стоял в столбе разноцветного света, в облаке мельчайших снежинок, почти невидимый в слепящей радуге, как в плотной тени, совсем как тот, другой, когда-то давно, в варшавском костёле, в пыльном отсвете витражной розы.

— Что ж, идёмте, — согласился Ван Геделе и первый пошёл прочь.

Они остановились, не дойдя до бочек, возле чаши из чёрного льда.

— Знаете, для чего такие чаши, коллега? — спросил Ван Геделе. — Чтобы собирать в них слёзы.

— Ну, эта, наверное, всё-таки для огня, — покачал головою Климт. — Отчего вы ещё не в клубе? Я всякий раз на собраниях кручу головой, выискивая новое лицо, и каждый раз узнаю, что вы ещё не приняты.

— А кто осмелится меня рекомендовать? — спросил Ван Геделе с усмешкой. — Кто настолько добр или храбр, чтобы дать рекомендацию третьему Леталю?

— Если желаете, я вас рекомендую… — На морозе ресницы Климта сделались белыми, иней лёг на ворот бобровой шубы, как борода рождественского деда. — Вы же не дёргаете висельников за ноги, как это делал в молодости Исаак Ньютон?

— Вы знаете, что в крепости не вешают, — ответил Ван Геделе со сдержанной злостью.

— Да, вы правы, я это знаю. Удивительно, что и вы, и ваш начальник, господин Ушаков, оба столь несозвучны вашей общей недоброй славе, оба изысканные кавалеры и с подведёнными глазами…

— Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, — ответил Ван Геделе. — И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.

— Ему нет дела, — ответил Климт, — до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно — увижу вас.