Чтение онлайн

— Тёма поссорился с герцогом ради своей записки. Стоило ли того?

— Я слышал, что наш министр уж приглядел себе нового патрона — Волынского видели в приёмной у Мюниха. И герцог теперь об этом знает, что клиент его переметнулся. Ставка сделана, и ставка принята.

— А мы с тобою на кого поставим, Хайни? — Лёвенвольд хитро прищурился и — проклятый кот! — тут же потёр нос. — Есть три регента, потенциальных. Принц Антон, тот самый Мюних и наш любимый герцог. Впрочем, Антона, наверное, вычёркиваем за полное ничтожество?

— Пожалуй, — согласился Остерман. — Недаром пажи рифмуют его с картоном, а гардемарины и с чем похуже. Глуп, напыщен, ни на что не способен. Вычёркиваем.

— А двое других?

— Ты же сам знаешь ответ, Рене. Есть оперный злодей, обычно это самый писклявый певец во всей труппе, злодеев почему-то доверяют петь контртенорам. Это актёр, он на сцене изображает негодяя, а потом идёт домой и живёт как все. А есть злодей настоящий. Он лично пытает на допросах, он уморил голодом половину армии, оттого, что его фаворит нагрелся на поставках. Он носит шпоры длиною в локоть, чтобы больнее ранить лошадь. Узнаёшь?

— Наши кандидаты, первый — месье Бирон, второй — Мюних.

— И которым, по-твоему, легче будет управлять?

— Никоторым, — фыркнул Лёвенвольд. — Один капризный дурак, другой злобный дурак. Мюних рвался было дружить со мной, чтобы хоть сколько-то нравиться фрейлинам. Но затея провалилась — женщины при дворе не такие дуры, чтобы соблазниться танцующей коровой.

— Я выбрал другого, — просто сказал Остерман. — И у тебя появится веская причина, чтобы прекратить, наконец, ныть и заняться делом. Тебе стоит лишь протянуть руку — и месье Бирон будет весь твой. Это у Артемия Петровича не было ни шанса, а для тебя он готов, как мне кажется, и открыть ворота крепости, и даже опустить подъёмный мост — чтобы вошли твои кони.

— О, Хайни! — Лёвенвольд натянуто рассмеялся. — Это болтают обо мне и вообще обо всех, наверное, оттого, что я ношу такие длинные серьги. Мне приписывают и месье Бирона, и Ягужинского, и даже царя Петра, но ведь всё это выдумки! Мои кони никогда не входили ни в чьи ворота, и наоборот тоже, я не содомит. Гадость какая!.. Ведь даже о нас с тобою говорят очень многое, но оба мы знаем, что это выдумки. Я целовал тебя лишь однажды, когда боялся, что тебя отравили — и на том всё, всё.

— Остановись, Рене, — прервал его Остерман. — Ты прекрасно понял, о чём я. Прекрати истерику, ты сейчас как невеста, фальшиво рыдающая перед венцом. Я не понимаю и не хочу понимать, что точно у вас такое было, но ты всё отдашь, чтобы опять забрать его себе. Я ведь знаю твою тайну.

— Какую?

— Не так давно господин фон Бюрен пожелал именоваться Бироном и написал письмо французскому маршалу Арману Бирону де Гонто. Многие гадали, отчего же маршал согласился признать беспородного курляндца своим давно потерянным и заново обретённым родственником. Я знаю, что вместе с письмом от господина Бирона к французу отправилась и удивительная родословная роспись, подтверждающая некие генеалогические изыскания. Я знаю, кто умеет рисовать подобные деревья, и кто, единственный в Петербурге, способен добиться от родовитых европейских дворян, чтобы роспись была должным образом заверена. Только ты это можешь, Рене. И именно ты сделал герцога тем, что он сейчас есть. Прекрасно зная, что этот курляндский псоглавец — всего лишь ничтожный бастард. Это ли не любовь?

Рене покраснел под белилами — нежно заалели шея и мочки ушей. Он спрятал лицо в ладони и сквозь раздвинутые пальцы лукаво взглянул на собеседника.

— Пусть так. Но течение жизни разбросало наши с Эриком лодки далеко друг от друга. У каждого из нас давно своя война.

Солнце путалось в портьерах, в долгих зеленоватых водорослях подводного царства. И пылинки плясали в лучах, перемешиваясь с золотистой пудрой. Много пыли, и золотой, и простой, стояло в воздухе этого всегда неприбранного дома.

Остерман качнулся в кресле вперёд, бережно ссадил кота на пол (кот выгнулся горбом и зашипел). И заговорил так — как хозяин говорит со слугой или офицер с солдатом, тихо, требовательно и твёрдо:

— Тебе придётся проплыть против течения и приблизиться к нему снова, и не дать волнам растащить вас по разным берегам. Ты нужен мне рядом с герцогом, с будущим моим регентом. На расстоянии вытянутой руки — чтобы можно было как погладить его, так и ударить. Только тебя я могу об этом попросить, только тебе я могу довериться… И только ты можешь сделать это для меня. Помоги мне, Рене. Тем более ты сам этого желаешь. Ведь так?

Когда сносит течением, и вода заливается в горло, и нет спасения в ледяной безбрежной пучине, бог из машины вдруг со смехом протягивает руку, с небес, с небывалой крылатой своей конструкции…

— До неба, мой кукловод, — тихо, как заклинание, проговорил Лёвенвольд, сощурив ресницы, — до седьмого, последнего неба китайских богов — я этого желаю.

После превращения из заики в обычного человека канцелярист Прокопов настолько стал уверен в себе, что немедленно сделал предложение Катерине Андреевне Андреевой. И прекрасная китаянка (или даже японка), камер-фрау самой дукессы Курляндской сказала «да». Доктор Ван Геделе, приглашённый отпраздновать помолвку в роли доброго гения свежеиспечённой пары, отчаянно завидовал. Ведь «да» от его собственного предмета было пока что писано вилами по воде.

Помолвку канцеляриста Прокопова начали было отмечать в трактире, но чуткие уши шпионов не дали гостям как следует почесать языками, и как-то само собой отмечание переместилось в крепостную караульню. И самим им потом не понятно было, почему их понесло на службу, а не домой, например к Аксёлю. Вроде и идти было одинаково, не иначе, захотелось инфернального антуража.

Празднование затянулось до утра, почти до смены караула. За праздничным столом играли в гвардейскую игру, проводы бурого медведя — в чарку с пивом после каждого тоста добавлялась водка, пока не придёт белый медведь, и содержимое чаши не побелеет. К приходу белого медведя счастливый жених уже спал под столом, а большинство гостей за столом, уронив головы на руки. Уцелели лишь трое медвежьих провожатых, здоровяк Аксёль, Сумасвод и доктор, тот клевал носом, но кое-как держался. Трое сидели среди тел, как на поле после битвы с татарами, не хватало только стрел и ядер. Сумасвод вдруг вытянул из рукава колоду карт тарот и перелил в руке. Доктор подивился, он полагал, что гвардеец и не знает, что это такое — тарот.

Хитромудрый Сумасвод на столе среди чарок разложил тарот на «да» или «нет», и вышел у него «повешенный». Сумасвод фыркнул, разложил тарот ещё раз, и снова вышел «повешенный».

— Что, плохо? — спросил его Ван Геделе.

— Тарот сей означает, что не в силах человека изменить свою судьбу, он раб обстоятельств, — расшифровал Аксёль. — Я такое ненавижу.

— Как в греческой трагедии, герой может лишь взывать к высшим силам и молить их, но в судьбе своей не властен, — припомнил свой лейденский курс Ван Геделе.

Аксёль собрал со стола бутылки, накинул тулуп и поднялся на крепостную стену — подышать и проветриться.

В морозном небе приветливо горели ясные звезды. Февраль, самое дно зимы… Сквозь бойницу видно было, как внизу, перед входом в крепость, из чёрных крытых саней выгружают очередную куколку господина фон Мекка. Сам фон Мекк, как всегда, в дивной шляпе и в маске, следил за выгрузкой.

«Сегодня он Гензель», — догадался Аксёль.

Фон Мекк играл перчаткой, подбрасывая её в ладони — подобное делал только Гензель, Густель так не умел.