Чтение онлайн

Еще одним замечательным свойством Дали-живописца было его чувство монументального, умение придавать своим кошмарным фантазиям вселенский масштаб. Иногда даже людям, знающим работы Дали исключительно по репродукциям, кажется, что большинство из его известных картин - довольно приличных, внушительных размеров, между тем как многие из них, особенно ранние, наоборот, поразительно небольшие.

Вечерний паук... Надежда! 1940

Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг

Геополитик, наблюдающий за рождением нового человека. 1943

Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг

Лицо войны. 1940

Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам

Одним из таких его удивительных миниатюрных шедевров является крошечная работа, размером всего с обычную книжную страницу (18 х 14 см), носящая характерное название Призрак сексуального влечения (1934). В этой миниатюрной работе замечательны искусность и мастерство художника, который сумел распорядиться столь ничтожным пространством для того, чтобы выразить подавляющую огромность и колоссальность владеющего им ужаса и потаенных сексуальных кошмаров. Этот эффект достигается за счет очень точного соотношения разномасштабных фигур. Крохотная и жалкая фигурка мальчугана в матроске кажется еще более миниатюрной, исчезающей и еле заметной на фоне просторного, безлюдного пляжа, зловещих, не умещающихся в пространстве картины, безжизненных скал и особенно рядом с безобразным чудовищем, на которое он смотрит так завороженно. К тому же это чудовище стоит, опустившись на одно колено, и кажется, что если вдруг оно надумает встать, то обязательно заслонит и затмит собой огромное небо.

Вообще, Дали обожает играть на контрастах, это тоже один из его любимых приемов, и поэтому, совмещая на одном небольшом пространстве жуткую апокалиптическую фигуру придуманного им чудовища с трогательной и кукольной фигуркой малыша, словно вырезанной из детского букваря, он нагнетает еще больший ужас и страх и создает еще более мерзкий, страшный и отталкивающий эффект.

К этим достоинствам следует добавить еще и изумительную живописную технику Дали, без которой ни одно из созданных им видений не воздействовало бы столь впечатляюще и красноречиво. Вся сумма академических знаний - от владения полутонами, светотенью и до безупречного классического рисунка и композиции - использовалась им в совершенстве, недаром же сам художник так любил повторять: «Используя наиболее привычную и традиционную технику, можно добиться большей эффективности и убедительности образов. Абстракция уводит в декораторство, тогда как мой метод обращен к великим первоисточникам живописи. Я смотрю на картины Вермера, Леонардо и т. д. и концентрирую внимание на загадочной стороне их творчества (так же, как и на их технике), которую нам необходимо исследовать заново»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 385.].

В середине 1930-х годов в творчество Дали вторгается новая мощная тема - больная, тревожная и трагическая. Вся Европа, словно перед надвигающейся грозой, живет в предчувствии неминуемой катастрофы: человеконенавистнические, расистские, полные злобы и ненависти заявления Гитлера в Германии, фашистская диктатура в Италии, франкистский переворот в Испании в июле 1936 года, ужасная, неправдоподобная смерть Федерико Гарсиа Лорки - изумительного поэта, прекрасного, светлого человека и лучшего друга Дали, наконец, кровопролитнейшая, бесчеловечная гражданская война в Испании, расколовшая весь мир на два враждующих лагеря и унесшая жизни шестисот тысяч испанцев. На Европу надвигалось новое Средневековье - тяжелое, мрачное, безысходное, со своей инквизицией, заплечных дел мастерами и миллионными жертвами.

Ретроспективный бюст женщины. 1970 Вариант 1984

Частное собрание

Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения. 1944

Фонд Тиссен-Борнемиса, Мадрид

Дали, еще до недавнего времени почти целиком поглощенный собой и своими фрейдистскими комплексами, безошибочно почувствовал изменение градуса в общественной атмосфере: ее сгущающуюся тревогу и растущие страхи и откликнулся на это лихорадочное повышение температуры целым рядом великолепных шедевров, объединенных как бы единой мыслью - о преступности и бесчеловечности общества и об абсолютной незащищенности человека от губительного и леденящего ветра истории. Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории, Фармацевт из Фигераса, когда он не ищет совершенно ничего, Предчувствие гражданской войны и, наконец, Осенний каннибализм - никогда еще голос Дали не достигал такой пронзительной силы и мощи. В блестящей иносказательной, притчевой форме он с редкой проницательностью выразил весь ужас и отчаяние предвоенной Европы.

В одной из самых безысходных картин Дали - Фармацевт из Фигераса - две трети полотна занимает огромное синее небо, но это совсем не то небо, которое знакомо нам с детства и которое мы любим и знаем по работам, скажем, русских пейзажистов - ласковое, теплое, родное и доброе к человеку. Небо Дали - это холодный, безжалостный космос, это равнодушие и отчужденность Вселенной, это пространство абсолютно без Бога. И под этим чуждым и даже враждебным пространством простирается пустынная, голая, обожженная недобрым испепеляющим солнцем земля. Типичный марсианский пейзаж Дали, навеянный родным ему пейзажем Кадакеса и столь любимым им мысом Креус - с безжизненными, мрачными скалами, густыми черными тенями и унылой линией пустынного горизонта.

Сон. 1937

Частное собрание

Слоны. 1948

Частное собрание

Пейзаж с девушкой, прыгающей через веревочку. Триптих. 1936

Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам

Тристан и Изольда. 1944

Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас

Голый остов оливы и мрачный замок в духе Де Кирико лишь подчеркивают зловещее безмолвие этой страшной пустыни.

И вот здесь, по этой мертвой, без признаков жизни и ласки земле бредет единственное живое существо - Человек. В его потерянной фигуре нет ничего красивого, гордого и уверенного, наоборот, он полон растерянности и скрытого детского страха, кажется, будто он ступает по хлипкой, скользкой дощечке, перекинутой через ров, или ищет что-то безнадежно утерянное. Одет он в чистенький, аккуратный, старомодный костюм, который носили степенные бюргеры начала XX века, а вся фигура его, полненькая, круглая, с солидным животиком, и лицо с благопристойной бородкой выдают в нем чиновника средней руки, человека из хорошего, приличного общества, место которого - днем сидеть за конторкой, а вечером перекидываться с компаньонами в покер.

Но вместо этого, вместо душевного, милого общества, тепла и приятия, жизнь проделала с этим чистеньким господином страшный кульбит и забросила его в дикую и безжалостную пустыню жестокого мира. Маленький человек (теплый, жалкий, беспомощный, не готовый ни к каким кошмарам и схваткам, еще не отвыкший от прекраснодушного гуманизма золотого XIX столетия) и огромное, пустое, вымороченное пространство, чужое, враждебное, страшное, только и ждущее как бы раздавить и уничтожить его - вот она, формула XX века, которую выводит Дали, вот тот безнадежный диагноз, который ставит Дали современному ему человечеству. И ни тени надежды, ни единой возможности хотя бы смягчить неизбежный исход...

Очень близка по настроению к этой безысходной и трагической работе Дали и другая его картина, написанная в том же, 1936 году. Называется она одновременно и очень загадочно, и очень точно - Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории.

Галарина. 1944-1945

Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас

Рисунок к картине Галарина. 1944-1945

Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас

Моя повелительница, созерцающая свое отражение в виде архитектурного сооружения. 1945

Частное собрание

В самом центре этой картины, как бы даже вылезая за ее пределы стоит Гала, которая протягивает зрителю ароматную кисть зрелого винограда. Все ее лицо излучает добродушие и приветливость, а фигура и поза напоминает моделей из рекламных проспектов. Она как будто зазывает нас совершить увлекательное путешествие или приятную прогулку по красивому и чистому курортному городу. Между тем то, что разворачивается за ее спиной, весьма далеко от идиллических рекламных картинок. Снова, как и почти всегда у Дали, жесткое, чрезмерно синее и тревожное небо, снова заливающий все безжалостный свет и какие-то странные архитектурные сооружения жесткой геометрической формы, словно руины разрушенных городов. В просвете одной полуразрушенной арки фигурка одинокой и словно обезумевшей девочки, в ужасе убегающей от кого- то, ее силуэт тревожно рифмуется с формой звонящего колокола на колокольне, через другую странную арку нам открывается убогий грязный квартал с копошащимися в мусоре нищими, а слева мрачный натюрморт с лошадиным черепом, кем-то оставленный комод, мертвое здание и куда-то бредущие гипсовые фигуры.