Самое ужасное путешествие
Шрифт:
Как только корабль отошёл, на его место приплыл и остановился большой айсберг. «Терра-Нова» возвратилась днём и в поисках подходящего места для якоря, очевидно, обошла вокруг айсберга. Дул сильный северный ветер. Течения и мели близ мыса Эванс тогда ещё не были изучены. На участке моря, отделяющем остров Инаксессибл от мыса Эванс, протяжённостью около двух третей мили, проходило очень сильное северное течение. Судовые машины дали задний ход, но не смогли преодолеть течение и ветер, и «Терра-Нова» села на мель, села довольно прочно; по словам некоторых свидетелей этого происшествия, её корпус сидел на дне от кормы до грот-мачты.
«Меня мучили назойливые мысли о судьбе шестидесяти человек, если судно не сможет возвратиться в Новую Зеландию.
Единственным утешением была твёрдая решимость, несмотря ни на что, идти к югу, как было задумано. Меньшим злом казалась мне возможность полного освобождения судна при помощи лодок, потому что село оно, несомненно, при высокой воде. Это было, в сущности, печальным выходом из создавшегося положения.
Трое или четверо из нас мрачно глядели с берега на происходившую на судне суету. Видно было, как люди переносили груз на корму. После Пеннелл рассказывал, что они в очень короткое время перетащили 10 тонн.
Первый луч надежды озарил нас, когда заметили, что судно очень медленно поворачивается. Потом мы увидели, как люди перебегали от борта к борту, очевидно, силясь раскачать судно.
От этого „Терра-Нова“ сначала стала ворочаться как будто быстрее, но потом остановилась, правда не надолго. Машины всё время давали задний ход. Вскоре стало заметно лёгкое движение. Но мы только тогда убедились в том, что судно сходит с места, когда с него и с вельбота донеслись радостные крики.
В тот же момент „Терра-Нова“ свободно пошла задним ходом и, к общему несказанному облегчению, наконец, совсем снялась с мели» [111] .
111
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 103.
Все эти действия заняли известное время. Скотт вместе со всеми вернулся в дом и занялся упаковкой провианта для похода по устройству складов. В трудные минуты они проявлял необычайную мудрость. Вот и сейчас: мы ещё не были готовы к санному походу, но 23 января в Северной бухте сошёл весь лёд и начала освобождаться Южная бухта. А ведь именно через неё пролегал наш путь на Барьер. Поэтому совершенно неожиданно Скотт решил, что в поход по устройству складов выступаем или на следующий день или, может статься, никогда.
Провезти сани по южному склону мыса было уже невозможно, но мы нашли путь, по которому могли вести лошадей сначала сушей, а затем спустить по крутой осыпи на ещё уцелевший морской лёд. А не уплывёт ли он прежде? Риск был велик.
«Невольно молишься, чтобы лёд продержался всего несколько часов. Путь в одном месте лежит между айсбергом, находящимся на открытой воде, и большой полыньёй перед ледником. Лёд в этом месте может оказаться слабым, и узкий перешеек каждую минуту может переломиться. Мы рассчитываем почти что на минуты» [112] .
112
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 104.
ГЛАВА V. ПОХОД ПО УСТРОЙСТВУ СКЛАДОВ
На западе по капле складов свет истёк…
Январь — март 1911 года
Скотт; Уилсон; лейтенант Эванс; Боуэрс; Отс; Мирз; Аткинсон; Черри-Гаррард; Гран; Кэохэйн; Крин; Форд; Дмитрий.
Двадцать четвёртого января 1911 года эти тринадцать человек стартовали с мыса Эванс. Читатель с богатым воображением, возможно, полагает, что они были эдакими силачами, неделями или даже месяцами готовились к предстоящим трудностям, спали не менее девяти часов в сутки, регулярно питались и ежедневно тренировались под наблюдением учёных.
Увы, подобные представления очень далеки от действительности. В течение многих недель мы, не в силах раздеться, только в полночь валились на койку и были счастливы, если удавалось проспать до 5 часов утра. Ели мы когда придётся, работали же сверх всяких сил. Стоило кому-нибудь присесть на ящик с багажом, как он немедленно засыпал.
Мы и лагерь покинули в спешке, граничившей с паникой.
К югу от нас, где можно было пройти на Барьер, таяние, ветры и течения ослабили лёд, он бы не выдержал веса пони.
Впереди и справа и вовсе простиралась чистая вода. Оставалось одно: вести лошадей через лавы на отроге Эребуса в юго-восточном направлении, а затем по крутому галечному склону спуститься на уцелевший припай. Кстати, на следующий день после того, как мы пересекли этот участок, припай исчез.
В последние два дня дел было по горло: поспешно укладывали провиант, нагружали сани, писали письма, отбирали и пригоняли по себе одежду. Скотт с помощью Боуэрса составлял списки всего необходимого для следующего года пребывания в Антарктике: их следовало передать на корабль, а оттуда — поставщикам. Отс развешивал корм для пони на время похода, сортировал упряжь и вообще командовал весьма беспокойными лошадьми. Много споров вызывало сопоставление ценности пары носков и эквивалентного ей по весу количества табака, ибо помимо носильных вещей, что были на теле, каждому разрешалось иметь не более 12 фунтов личного багажа. В него входили:
ночные сапоги; ночные носки; запасная пара дневных носков; рубашка; трубка и табак; блокнот для ведения дневника и карандаш; запасной вязаный шлем; запасные шерстяные варежки; шкатулка с пуговицами, иголками, штопальными иглами, бумажными и шерстяными нитками; запасная пара финнеско{63}; большие английские булавки, заменявшие прищепки для сушки носков; по желанию, маленькая книга
Из всех воспоминаний, связанных с днём отъезда, глубже всего в память врезался образ Боуэрса, запыхавшегося, разгорячённого, сильно страдающего от боли в колене, — он ударился им о скалу, когда его потащил за собой его крупный жеребец по кличке Дядя Билл, в тот момент неуправляемый.
Боуэрс остался в лагере, чтобы дать последние указания о хранении ящиков с багажом и провизией, а когда пустился нам вдогонку, фактически заблудился в незнакомый ещё тогда местности. Всю свою одежду он надел на себя, чтобы не перегружать пони. Ногу он расшиб так сильно, что несколько дней ходил ко мне на перевязку, не желая обращаться к врачам: а вдруг они запретят ему участвовать в походе. Трое суток он глаз не смыкал.
В эту первую ночь (24 января) мы поставили лагерь — получился он неприглядным — недалеко от мыса Хат. Начало санного перехода не обошлось без происшествий. Стартовав с одними пони, мы добрались до Ледникового языка, около которого открытая вода подпирала уцелевший лёд, а «Терра-Нова» вышла из залива, перегнала нас и бросила якорь у конца Ледникового языка. Он был испещрён многочисленными, хотя и мелкими, трещинами и ямами, переправлять через них пони было трудно, но всё же мы благополучно перетащили их и провели к судну, с которого в это время сгружали собак, сани и упряжь.
Затем мы перекусили на борту. К югу от языка морской лёд разрывала большая полынья; пришлось несколько часов на руках тянуть сани в тыльной части языка, пока не был найден выход на твёрдый лёд. Потом последовали мы с пони.
«Если лошадь провалится в такую яму, я сяду и разревусь»,
— сообщил Отс.
Не прошло и трёх минут, как мой пони увяз в каше из снежуры и обломков льда — только голова и передние ноги ещё торчали наружу, — под которой скрывалась трещина в морском льду, явно готовая в любую минуту расшириться. Мы обвязали пони верёвками и вытащили его. Бедняга Гатс! Ему на роду было написано утонуть. Но через час он, по-видимому, забыл о всех злоключениях и с обычным усердием тащил свой первый груз к мысу Хат.
На следующий день мы перевозили грузы с судна в лагерь, который уже имел более аккуратный вид. Кое-что из припасов следовало доставить на край Барьера, а пока мы перебрасывали их челночным способом: перевезя часть груза, возвращались за новой порцией.
Двадцать шестого мы отправились на корабль за последней поклажей и, стоя на морском льду, попрощались со своими товарищами, вместе с которыми столько пережили: с Кемпбеллом и пятерыми его спутниками, которым впоследствии выпали невероятные лишения, с жизнерадостным Пеннеллом и всей судовой командой.