Самопознание и Субъективная психология
Шрифт:
Шеллинг, как и Конт, говорит о системе мировых эпох. Одна из важнейших частей философии Шеллинга называется позитивной философией. Совпадения эти исследователям кажутся очень внешними, хотя бы потому, что позитивная философия Шеллинга — это учение о Боге-творце. И вообще, Шеллинг выглядит почти полным антиподом Конта. Но почему же тогда так похожи способы обозначать свои образы у этих ученых? Нет ли в этом чего-то сущностного?
Во имя чего бился Шеллинг, во имя чего он поехал переделывать баварское юношество? Он объясняет это в первой же лекции:
"В естественной истории мы видим неопровержимые факты, недоступные материальному объяснению. История человечества предоставляет нам факты, которые до сих пор тщательно затушевывались и на которые достаточно просто взглянуть, чтобы увидеть в них нечто высшее.
На что бы мы ни направили взгляд, всюду мы видим знаки приближения того времени, которого во все века так страстно ожидали возвышенные умы, — когда станет отчетливо зримым тождество всех наук, когда все знания станут внутренним содержанием единого растущего организма, когда разрешатся недоразумения и живительный бальзам заживит раны, нанесенные науке ее же порывами и творениями.
Наше время называют великим, но грядет величайшее!".
Как это похоже на объединяющую все науки позитивную философию Конта! Так и хочется еще раз сказать, что призрак будущей Науки — единого неимоверно большого организма или существа — бродил по Европе. А пророки предсказывали его приход как второе пришествие Бога. Пророки эти были учеными настолько же разными, как, например, Шеллинг, Маркс и Конт, и, тем не менее, вещавшими одно и то же. Это значит, что крайний идеализм Шеллинга и его религиозность каким-то образом не противоречили объективизму Конта и материализму Маркса.
Точно все «измы» были родовым окончанием имен одной царственной фамилии, вроде — ичи и — овы, в России: Рюриковичи, Романовы.
Сами же игроки были жрецами грядущего Бога, а Научные собрания той поры радениями или храмовыми службами. Вот посмотрите, как обставлял свои философские выступления Шеллинг:
"Зимним вечером, в 6 часов, в аудитории собирается избранная публика, привлеченная лекциями Шеллинга. Возле обеих дверей зала стоят служащие, которые удерживают назойливых и любопытных и пропускают лишь тех, кто подтверждает свое право присутствовать в зале специальным билетом. Так слушатели входят в зал, освещенный двумя хрустальными светильниками. Публика долго ждет, беседуя о предыдущих лекциях; наконец подъезжает карета, створки двери распахиваются и в зал входит Шеллинг, сопровождаемый своими лучшими слушателями. Слуга несет перед ним два канделябра. Как только высокочтимый учитель вступает на кафедру, слуга почтительно удаляется, створки двери смыкаются и, предварительно осмотрев свое стадо, проверяя, не закрался ли среди овец волк, учитель начинает лекцию.
За дверьми служащие бдительно следят, чтобы какой-нибудь чужак или злодей неподобающим шумом не нарушил тишины и не отнял у слушателей ни одного слова мудрости" (Петц, с. 8).
С этим рассказом очевидца сильно перекликается образ, которым отец материалистической "Философии зоологии" Жан Ламарк (1744–1829) открывает свое сочинение:
"Наблюдать природу, изучать ее творения и отыскивать общие и частные отношения, запечатленные в их свойствах, наконец, стараться уловить насаждаемый ею повсюду порядок, а также ее ход, ее законы и бесконечно разнообразные средства, употребляемые ею для поддержания этого порядка, это значит, по моему мнению, приобретать единственно доступные нам положительные знания, единственные, которые могут быть действительно полезны нам; это значит в то же время доставлять себе самые приятные наслаждения, наиболее способные вознаградить нас за неизбежные невзгоды жизни" (Ламарк, с. 15).
Как видите, позитивный подход к знанию заявлен Ламарком раньше Шеллинга и на четверть века раньше Конта — в 1809 году. Но не на это я хотел обратить ваше внимание, а на цель, о которой он говорит: положительные знания, — то есть знания полезные, — добываются учеными потому, что доставляют ему наслаждение.
О наслаждении и удовольствии от научной работы говорит через полторы с лишним сотни лет после Ламарка и современный учёный Ганс Селье в книге с многозначительным названием "От мечты к открытию".
"Главная «польза» фундаментального исследования та же, что и у розы, песни или прекрасного пейзажа, — они доставляют нам удовольствие" (Селье, с. 19).
С поразительной точностью совпадает даже рассуждение о пользе науки. Это говорит, что сами учёные верят в это объяснение и живут с ним как с оправданием своему выбору.
Но не иллюзия ли это, хорошая только тем, что позволяет учёным закрывать глаза на истинные причины их занятия наукой?
Не обманывают ли Ламарк и Селье себя и нас? Всмотритесь в следующие строки, написанные биографом Ламарка:
"13 июня 1909 года произошло открытие памятника Ламарку. Памятник воздвигнут в Парижском Jardin des Plantes, учреждении, где Ламарк долгие годы был профессором, и изображает Ламарка, сидящего на скамье в задумчивости. На барельефе, внизу памятника, также изображен Ламарк, но уже старым и ослепшим; он сидит в саду, опустив обе руки на колени и подняв вверх страдальческое лицо. Рядом с ним стоит его верная помощница дочь Корнелия; положив руку на плечо отца, она произносит слова утешения, высеченные внизу барельефа: "Потомство будет восхищаться вами, оно отомстит за вас, мой отец "".
Как это странно звучит. Если цель естествоиспытателя — получать наслаждение от научных изысканий, то почему потомство должно мстить за Ламарка? За что и кому? В этих коротких строчках есть все для психологического исследования.
Потомство, то есть люди будущего, должны отомстить людям настоящего, современникам Ламарка. Но за что? Ответ очевиден: раз они там в будущем будут восхищаться, значит, современники лишили Ламарка восхищения. И это так важно для естествоиспытателя, что он расстроен и взывает к отмщению…
С психологической точки зрения это означает, что ученый работает не для себя, не для наслаждения, а для людей. Но не в привычном нам смысле. Тут и речи нет о беззаветной заботе о человечестве. Это вполне определенная и конкретная потребность в самой высокой плате, на какую только способны люди, — в восхищении, которое, если мы задумаемся, полагается богам. Восхищать кого-то — это похищать, подымая до себя. Восхищаться кем-то — это вос-хищать себя до него. Это понятия из культа Аполлона-мусагета.
И чем такой подход отцов науки к своему творчеству отличался по сути от выступлений политиков, к примеру, Троцкого, Ленина, Мао или Фиделя? Или от живых легенд Контовской юности — Робеспьера, Давида, Наполеона?..
За этими требованиями скрывается что-то, имеющее к науке весьма условное отношение. Что это, можно понять, лишь разглядев его образ. И образ этот, как некая смутная одежка, пока глядишь с точки зрения науки, напоминает Образ устройства мира, точнее, его Научную картину. А вот со стороны политиков — Научно-историческую картину мира…