Чтение онлайн

Свидригайлов и сам знает, что он погибший - и не только в пороках, но и в самом прямом смысле слова погибший человек. Авдотья Романовна последняя и единственная его надежда удержаться на этом свете, ещё остаться-продолжить жить. Увы, с её стороны он не может ждать не только терпимости и сострадания (каковыми одаривала порой Аполлинария Достоевского): Дуня его презирает и даже ненавидит - для неё он однозначно отвратителен. А Свидригайлов даже в вине растворить-утопить своё отчаяние не может, ибо, хотя в молодости и отдал обильную дань Бахусу, теперь даже шампанское не любит и не переносит (как, к слову, и сам Достоевский). Его любовь к Дуне - это ещё и не просто влечение пожилого угасающего мужчины к молодой прекрасной девушке, но и его страстное желание хоть кем-то, наконец, стать. Он признаётся Раскольникову: "- Верите ли, хотя бы что-нибудь было; ну, помещиком быть, ну, отцом, ну, уланом, фотографом, журналистом (добавим от себя - писателем!
– Н. Н.)... н-ничего, никакой специальности! Иногда даже скучно..."

Аркадий Иванович надеется-мечтает обрести "специальность" если не любимого, то хотя бы любовника. Это его последняя надежда. И разговор у них с Раскольниковым недаром вдруг соскакивает на самоубийство. Вспомним, что диалог этот происходит в трактире буквально за полчаса до того, как Свидригайлов заманит Дуню в квартиру-ловушку. Раскольников, рассуждая о склонности собеседника к разврату, говорит, что - "это болезнь и опасная". Свидригайлов, мысленно, скорей всего, готовясь к судьбоносному свиданию с Дуней, многозначительно отвечает:

"- А, вот вы куда! Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее через меру, - а тут непременно придется перейти через меру, - но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всём держи меру, расчёт, хоть и подлый, но что же делать? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж...

– А вы могли бы застрелиться?

– Ну вот!
– с отвращением отпарировал Свидригайлов, - сделайте одолжение, не говорите мне, - прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось.
– Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?.." (-5, 444)

Он так мистически боится смерти, что придумал для своего грядущего самоубийства своеобразный эвфемизм - вояж в Америку. Об этом вояже он говорит-поминает в разговорах с Раскольниковым, с Соней Мармеладовой. И, между прочим, эта игра в слова тоже доставляет ему некое сладострастно-болезненное наслаждение: Раскольников, спустя время, интересуется, мол, скоро ли в вояж-то? Свидригайлов с "коротким" и "громким" смехом отвечает: "А если б знали вы, однако ж, об чём спрашиваете!.." (-5, 276)

Итак, о мистическом страхе смерти говорит-утверждает человек, который уже предчувствует-знает, что через несколько часов он, вероятнее всего, отправится в Америку. Кстати, забегая вперёд, можно отметить, что в мистическом страхе смерти романные двойники - Раскольников и Свидригайлов абсолютно схожи. Автор констатирует: "В сознании о смерти и в ощущении присутствия смерти всегда для него (Раскольникова.
– Н. Н.) было что-то тяжёлое и мистически ужасное, с самого детства..." (-5, 416)

Но ещё Э. Дюркгейм, а теперь вот и Г. Чхартишвили, уважаемые суицидологи, подсказали нам, что многие самоубийцы до своего рокового шага боялись смерти, отрицали её и даже осуждали покончивших с собой. Процесс этот - от отрицания смерти до исполнения автоприговора - детально, со всеми психологическими подробностями описан-показан Достоевским на примере Свидригайлова.

Он предчувствовал свой трагический конец, но до последнего мгновения пытался избежать его или, по крайней мере, отдалить-отсрочить. Имелось и два варианта для этого: жениться, как он задумал, на 15-летней невинной девочке или же добиться благорасположения Дуни Раскольниковой. Невеста-подросток и в самом деле существует - Свидригайлов ездит в её дом с подарками, охотно рассказывает о ней Родиону Романовичу. Кстати, весьма любопытную реплику бросает Раскольников во время этой грязной исповеди Свидригайлова: "- Одним словом, в вас эта чудовищная разница лет и развитий и возбуждает сладострастие!.." Многознаменательность этой фразы-реплики очевидна, если вспомнить, что сочинил-написал её 45-летний автор, беспрестанно сватающийся к 20-летним девушкам...

Но вернёмся к Свидригайлову. Сватовство к сверхюной невесте, судя по всему, было для него делом не весьма серьёзным - по инерции, по закоренелой привычке к сладострастию и наклонности к педофилии затеял он это дело. А вот на Авдотью Романовну человек этот поставил всерьёз. Его мучительная страсть к сестре Раскольникова длилась уже не один день и достигла точки кипения. Ещё когда Дуня жила-находилась в его имении, он готов был по первому же её слову убить жену (что, впрочем, он и сделал позже без всякого соизволения), а теперь он решил поставить на карту собственную жизнь.

Перед решительным, последним свиданием-разговором с Авдотьей Романовной Свидригайлов совершает невероятные для его, как бы мы сейчас сказали, имиджа благодетельные поступки: оплачивает похороны Катерины Ивановны Мармеладовой, выделяет капитал на устройство её детей-сирот, предлагает Раскольникову 10 тысяч рублей для Дуни, дабы избавить её от вынужденного брака с Лужиным, а всё семейство Раскольниковых от нищеты... Иному читателю такая метаморфоза может показаться необъяснимой, странной и даже художественно неубедительной. Однако ж, странного в этом ничего нет. Свидригайлов прекрасно понимает, что такой, каков он есть, он вызывает у Дуни всего лишь брезгливость и отвращение. Он предпринимает кардинальные, на его взгляд, попытки в единый миг как бы переродиться, сделаться лучше. Предстать перед любимой женщиной этаким благородным и благодетельным рыцарем. У него, к тому ж, имеется ещё один сильный и, как, опять же, ему кажется, благородный козырь в запасе - он мог, но не выдал брата Дуни полиции.

Говоря о десяти тысячах для его сестры в разговоре с Раскольниковым, Свидригайлов уверяет: "...я без всяких расчётов предлагаю. Верьте не верьте, а впоследствии узнаете и вы, и Авдотья Романовна..."(-5, 274) Но, разумеется, в тот момент не только его собеседник, но и сам Аркадий Иванович не верил в то, что "без всяких расчётов": расчёт-то, пусть и наивный, как раз был - удивить, поразить Дуню, растопить лёд в её сердце. Но вот, надо отдать ему должное, уже после катастрофы, после рокового для себя свидания с Дуней, Свидригайлов уже совершенно бескорыстно продолжает совершать благодеяния: дарит 3 тысячи рублей Соне (чтобы было на что вслед за Раскольниковым в Сибирь ехать и на что там жить), оставляет аж 15 тысяч своей юной несостоявшейся невесте (хотя, конечно, лучше бы суммы распределить наоборот!)... А ведь по складу его натуры и согласно атеистическому мировоззрению, ему должно было перед добровольным уходом из жизни дойти и вовсе до предела цинизма, уж совсем какой-то безобразный выверт сделать-утворить - к примеру, изнасиловать Дуню или выдать-таки брата её, дабы отправить его если не в Америку вслед за собой, то хоть на каторгу... Вот как сам Достоевский позже рассуждал об этом в письме к своему читателю и почитателю Н. Л. Озмидову (февраль 1878 г.):

"Теперь представьте себе, что нет Бога и бессмертия души (бессмертие души и Бог - это всё одно, одна и та же идея). Скажите, для чего мне тогда жить хорошо, делать добро, если я умру на земле совсем? Без бессмертия-то ведь всё дело в том, чтоб только достигнуть мой срок, и там хоть всё гори. А если так, то почему мне (если я только надеюсь на мою ловкость и ум, чтоб не попасться закону) и не зарезать другого, не ограбить, не обворовать, или почему мне если уж не резать, так прямо не жить на счёт других, в одну свою утробу? Ведь я умру, и всё умрет, ничего не будет!.." (301, 10)

Выходит, Аркадий Иванович в самых потаённых глубинных извивах своей потасканной души всё же робко надеялся на бессмертие не только в виде закоптелой баньки с пауками, на существование Бога, стремился-желал перед свиданием с Ним, как перед свиданием с Дуней, уравновесить пуды своих преступлений, циничных поступков и грехов золотниками предсмертных благодеяний...

Даже человек, впервые читающий "Преступление и наказание", вскоре понимает, что Свидригайлов обречён. Ему суждено было погибнуть если не добровольной, то насильственной смертью. Достаточно сказать, что Раскольников несколько раз по ходу повествования клянётся сам себе, что в случае, если Свидригайлов начнёт шантажировать Дуню, он негодяя убьёт. А потом и вовсе, не таясь, Раскольников заявляет об этом прямо в лицо своему сладострастному двойнику-цинику: "- Я вас убью, прежде чем вы меня в острог посадите. Моё слово верно: вы знаете, что я сумею сдержать его..." Ещё бы Аркадий Иванович не знал - уж если этот ненормальный кроткую Лизавету топором зарубил... Однако ж, Свидригайлов на эту нешуточную угрозу лишь улыбается - до свидания-встречи с Дуней осталось полчаса и всё уже решено.

А вскоре он будет и на самом деле смотреть в лицо смерти, то есть - в дуло револьвера: теперь уже сестра Раскольникова всерьёз вознамерилась-решила убить этого страшного человека, дабы не допустить насилия над собой. Свидригайлов же, ослеплённый страстью, как бы совершенно забывает о своём страхе смерти. По существу, уже в этой драматичной сцене он совершает попытку самоубийства чужими руками (словно Лермонтов на дуэли):

"- ...Смей шагнуть хоть один шаг, и клянусь, я убью тебя!

Дуня была в исступлении. Револьвер она держала наготове. (...)