Чтение онлайн

А вот Свидригайлов даже почти и не сомневается, что для Раскольникова предпочтительнее даже больше, чем для него, Аркадия Ивановича, именно вояж. Открывшись Родиону в том, что владеет его убийственной тайной, Аркадий Иванович советует ему уехать "куда-нибудь поскорее в Америку".(-5, 459) Комментаторы, в частности С. В. Белов160, считают, что в данном случае Свидригайлов, начитавшись "Что делать?" Чернышевского и сообщений в газетах о русских переселенцах за океан, и в самом деле от чистого сердца даёт такой совет. Может, это и так, тем более, что он денег на дорогу студенту предлагает. Но не будем и забывать об идее вояжа, которая уже выработалась в мозгу Свидригайлова и, скорей всего, именно в момент данного разговора с Раскольниковым и соединилась с выскочившей из газет ли, из нигилистического ли романа Америкой. И недаром буквально через две-три секунды Свидригайлов вдруг (вдруг ли?) предлагает бедному студенту совсем другую "Америку": "Ну застрелuтесь; что, аль не хочется?.."

Уже перед собственным отъездом в Америку Свидригайлов всё продолжает думать-размышлять о финале жизни-судьбы своего романного двойника. Передавая Соне деньги, он выносит приговор-предсказание: "У Родиона Романовича две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке (т. е., - на каторгу.
– Н. Н.)..."(-5, 473) И, наконец, буквально за час до самоубийства, в промежутках между кошмарами-сновидениями Свидригайлов опять возвращается в мыслях к Раскольникову: "Большой шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется!.." (-5, 479)

Свидригайлов словно сожалеет, что двойник его не решится на тот шаг, на который уже решился он сам. Но Аркадий Иванович не знал, что убийца-теоретик наделён точно таким же, как и у него, суицидальным комплексом в полной мере. Раскольникову-то как раз хочется если не застрелиться (револьвера нет!), то покончить разом со всем этим миром и навалившимися проблемами любым другим способом. Практически, как и в случае со Свидригайловым, читатель, по воле автора, задолго до финала начинает подозревать-догадываться, что Раскольников кончит самоубийством. Если Аркадий Иванович смотрит в тёмную воду Малой Невы с "любопытством и даже с вопросом" и только несколько часов спустя, уже в гостинице-баньке, сам язвительно усмехается над своим желанием броситься в воду: "Небось темно показалось, холодно, хе-хе!.."(-5, 478), - то в отношении Родиона Романовича подобное устремление описано сразу явно и недвусмысленно. Разумихин только предположил, что товарищ его, не дай Бог, утопится, а Раскольников в это время уже стоит на мосту и, как Свидригайлов - только не с любопытством, а со вниманием - всматривается в "темневшую воду канавы". Казалось бы, что в этом особенного? Но тут на его глазах бросается с моста пьяная нищенка, её тут же вытащили-спасли, а Раскольников, наблюдая за происходящим, вдруг признаётся сам себе и нам, читателям: "Нет, гадко... вода... не стоит..." (-5, 161)

Но и этого автору показалось мало, и он заставляет рефлектирующего героя своего вскоре совершенно исповедаться-признаться в разговоре с Дуней в своей навязчивой идее:

"- ...видишь, сестра, я окончательно хотел решиться и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и покончить, но... я не решился...

(...) Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь..."

Однако ж, Раскольников не был бы Раскольниковым, если бы через минуту не добавил с "безобразною усмешкою": "- А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил воды?.." (-5, 490)

А чего стоит такая многозначительная деталь: если Свидригайлов лишь последние часы своей жизни проводит в тесной комнатке-конуре со скошенным потолком, похожей на закоптелую баньку, олицетворяющую загробный мир, то Раскольников уже более года живёт в комнате со скошенными углами, похожей, по меткому замечанию его матери, на гроб...

В одной из черновых записей к роману Достоевский наметил, что Раскольников в финале должен застрелиться. И здесь параллель со Свидригайловым проглядывает совершенно ясно: он, как и двойник его, отказавшись от позорно-женского способа самоубийства в грязной воде, должен был бы, скорее всего, также случайно, как и Свидригайлов, достать где-нибудь револьвер...

Очень и характерен психологический штрих, который автор подарил герою из собственных жизненных впечатлений - когда Раскольников окончательно отказывается от самоубийства, происходящее в его душе описано-передано так: "Это ощущение могло походить на ощущение приговорённого к смертной казни, которому вдруг и неожиданно объявляют прощение..." (-5, 178)

Казалось бы, Раскольников фактически остаётся жить-существовать на этом свете, но сам себя он считает мертвецом, погибшим человеком: "Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.." А в каторге он даже будет страдать от мысли: "...зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над рекой и предпочёл явку с повинною? Неужели такая сила в этом желании жить и так трудно одолеть его? Одолел же Свидригайлов, боявшийся смерти?.." (-5, 398, 513)

Удивительна и вполне логически обоснована перекличка предсмертных мыслей Свидригайлова и каторжных размышлений Раскольникова друг о друге. Студент-убийца, как и помещик-самоубийца, не верит в вечную жизнь, не хочет веровать и в Христа. Но вспомним сцену-эпизод чтения евангельской притчи о воскресении Лазаря. Даже Соня удивилась, зачем Раскольников так настойчиво требует чтения вслух: "Зачем вам? Ведь вы не веруете?.."(-5, 308) Однако ж, Раскольников болезненно настойчив и затем "сидел и слушал неподвижно", по существу, историю о возможности своего собственного воскрешения из мёртвых (ведь - "Я себя убил, а не старушонку!").

В каторге он вместе с другими кандальными сотоварищами ходит в церковь во время великого поста, но когда вдруг вышла-случилась какая-то ссора - "все разом напали на него с остервенением.

– Ты безбожник! Ты в Бога не веруешь! (...) Убить тебя надо..." (-5, 515)

Один каторжник даже бросился на него в решительном исступлении, однако ж, Раскольников "ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась, ни одна черта лица его не дрогнула..." В последнюю секунду конвойный встал между ними и смертоубийства (самоубийства?!) не произошло, не случилось.

Да, словцо в скобках выскочило не случайно. Раскольников как бы хотел-желал повторить самоубийственный подвиг ранних христиан, добровольно принимавших смерть за веру от рук варваров. В данном случае каторжник-душегуб, по инерции и формально соблюдающий церковные обряды и по привычке, с детства, носящий на шее крест, для Раскольникова, как бы новообращающегося христианина, - в какой-то мере, действительно, варвар. А что процесс обращения (возвращения?) ко Христу в душе Родиона неизбежен и уже начался - это очевидно. Под подушкой его на нарах лежит Евангелие, подаренное ему Соней, по которому она читала ему о воскресении Лазаря (и то самое, стоит добавить, что лежало в каторге под подушкой у самого Достоевского!), мысли о собственном воскресении, о желании жить и веровать - уже не оставляют его...

И здесь, в русле нашей темы, необходимо обратить внимание на следующее: Раскольников, сожалея на первых порах обитания в остроге, что не решился казнить себя по примеру Свидригайлова, не мог не думать и о том, что ведь не поздно и даже предпочтительнее сделать это в остроге. Тем более - каторжная жизнь, особенно в первый год, была-казалась для него (надо полагать - и для самого Достоевского!) совершенно невыносимой, полной "нестерпимой муки". Тут, конечно, и Соня со своим Евангелием роль сыграли, удержали его от самоубийства, да и гордость-гордыня ещё управляла его сознанием... Но не стоит сбрасывать со счетов и следующее обстоятельство, чрезвычайно поразившее Раскольникова (а в первую очередь - самого Достоевского в его начальные каторжные дни и месяцы):