Самвэл
Шрифт:
Она поднесла ножницы острием к бурно вздымавшейся груди. Но они были коротки, — пожалуй, не достанут до сердца... Тогда она раскрыла ножницы и поднесла к горлу.
Но тут словно ангел спасения остановил ее руку. Молодая княгиня отшвырнула ножницы. «Нет! — воскликнула она. — Он не стоит, чтобы я умерла из-за него. Он изменил родине, это верно... Но он изменил и мне!»
Что за сила произвела в ней столь неожиданный переворот? Сила, которая более всех страстей повелевает чувствами женщины — ревность.
«Я хорошо его знаю! — продолжала она горько. — Он не столь низок, чтобы отречься от своей веры, не столь жесток, чтобы растоптать судьбу своей родины, и не столь честолюбив, чтобы потерять голову из-за обещанного персами престола! Но он пошел на все и стал презренным орудием в руках Шапуха, только бы получить его сестру... Мне говорили, что он влюблен в сестру Шапуха, а я не верила... Да, я не верила, что он изменит матери своих детей и будет до того низок, что возьмет в дом Арцруни вторую жену... А что будет со мною? Я должна прислуживать персидской царевне, чистить ей обувь... Прекрасная Ормиздухт станет не только княгиней Васпура-кана, но и царицей всей Армении. А я?.. Нет, нет, он не стоит, чтобы я умерла из-за него... А он для меня — умер...»
Она закрыла лицо руками, и слезы снова потоком хлынули по ее щекам. «Ах, Меружан... Меружан...» — стенала она, заливаясь горькими рыданиями.
В дверь уже несколько раз стучали. Наконец, молодая княгиня услышала, встала, отерла слезы и открыла двери. Вошла одна из ее прислужниц.
— Все готовятся, госпожа, — сказала она. — Прикажешь одеть тебя?
— Принеси черное платье.
— Отчего же черное, госпожа?
— Сегодня день скорби! — с горечью ответила молодая княгиня.
Было четыре часа пополудни.
Небольшой конный отряд несся в облаке пыли по дороге от Аревбаноса на Адамакерт. Чем ближе к городу, тем сильнее гнали они лошадей. Их было совсем немного. Один ехал впереди всех и вез перед отрядом багряный стяг, за ним следовал всадник на белом коне, который казался главою отряда, позади ехало еще девять всадников — всего одиннадцать человек.
Это был Меружан Арцруни; он ехал в Адамакерт, стольный город своих предков, столицу княжества.
Большая дорога, по которой они мчались, обычно кишела шумной веселой толпою проезжих и прохожих, но в тот день она была совершенна безлюдна. Вокруг не было ни души. Это поразило Меружана. Он беспокойно оглядывался по сторонам: не блестел серп жнеца (а в это прохладное время дня поселяне работали особенно охотно), не слышно было песни пахаря, так оживляющей живописные окрестности; молчала даже свирель пастуха, не видно было ни самих пастухов, ни их стад. Меружану казалось, что он едет по пустыне, где давно уже вымерла всякая жизнь.
А он ждал другого...
Он ждал, что толпы его подданных выйдут навстречу, что по обе стороны дороги стеною будут стоять мужчины и женщины, и эти толпы с музыкой, под клики ликования будут сопровождать его до самого дворца. Но вокруг не было ни души. Даже из родственников никто не вышел ему навстречу! Неужели они не знают о его приезде? Ведь он еще вчера дал знать матери. Что же тогда означает такое безлюдье, такая пустыня вокруг?
Эта мысль не давала ему покоя, наполняла его бушующую душу недоумением; постепенно оно перешло в мрачные подозрения. Вернуться назад не позволяла его безмерная гордыня, а ехать вперед — от этого он уже не ждал ничего хорошего. Быть может, его ждет бунт подданных? Быть может, горожане встретят его с оружием в руках... «Будь, что будет!» — воскликнул он в ярости и стегнул коня плетью.
Наконец они достигли городских ворот. Меружан взглянул на них и содрогнулся. Великолепное сооружение, которое в дни торжественных въездов всегда было украшено гирляндами цветов, сегодня выглядело мрачно. Ворота были обтянуты черным, наверху развевались два черных флага. Так было принято делать, когда в город вносили гроб усопшего властителя страны. А кто умер сегодня? По ком эти знаки скорби?
С сильно бьющимся сердцем вступил он в свою столицу.
Знаменосец, ехавший впереди, взял рог, висевший на поясе, и протрубил несколько раз. Ему ответили три удара колокола с колокольни главного городского собора. Этот звон, словно трубный глас Страшного суда, отозвался ужасом в сердце отступника.
Он продолжал свой путь.
Веселый, шумный Адамакерт словно вымер. Ни души не было на улицах; не видно было даже животных. Ни звука, ни шороха — ничто не нарушало мертвой, кладбищенской тишины.
Улица, по которой он ехал, и которая вела прямо к дворцу, произвела на него удручающее впечатление: земля была посыпана пеплом, все ворота заперты и тоже обтянуты черным.
«Мои горожане отвернулись от меня... — билось у него в голове. — Видеть не хотят... считают мертвым... нравственно умершим!»
Он задыхался от гнева, ибо в памяти вставали прошлые времена. Бывали дни — счастливые дни! — когда он с победной славою возвращался с войны. Эти улицы были тогда сплошь усыпаны цветами и зелеными ветками, теперь же вместо цветов они посыпаны пеплом. Ворота украшались коврами, бархатом, яркими шелками и другими великолепными тканями — теперь же весь город оделся в траур. Женщины и девы, стар и млад приветствовали его с плоских кровель и из каждого окна — теперь же не слышно ни звука. Тогда на каждом шагу, от городских ворот и до самого дворца, приносили благодарственные жертвы в его честь. Духовенство в златотканых ризах, с крестами и хоругвями встречало его и пело церковные песнопения. Все придворные торжественно сопровождали его, а впереди вели самых лучших скакунов из княжеских конюшен, в самых дорогих сбруях и попонах.
Теперь ничего этого не было...
Он подъехал ко дворцу, но и тут ворота были на запоре. Это ужаснуло его. «Значит, мой род, моя семья тоже отрекаются от меня...» — подумал он с глубокой, иссушающей сердце горечью.
Перед его глазами было то же скорбное, траурное зрелище. Гордые своды роскошных ворот были обтянуты черным, по обе стороны их развевались черные флаги.
В невероятном волнении и гневе стоял он на пороге отчего дома и не знал, как быть дальше. Этот грозный человек, для которого не существовало на свете ни трудностей, ни преград, теперь оказался в безвыходном и безнадежном положении. Он хотел было повернуть назад. Но как? Меружан задыхался от стыда и унижения. Решил было постучать. А вдруг не отопрут? Ведь наверняка не отопрут! Такого презрения, такого отвращения к себе он не ждал от матери и тем более от жены. Его как блудного сына оставляли за дверью. Это была такая пощечина, такая тяжелая кара! Все это траурное убранство, все эти знаки скорби прямо говорили ему: «Ты недостоин ступить на порог отчего дома. Отступник осквернит его!»
Его люди тоже был в крайней растерянности; никто не осмеливался произнести ни слова.
Над порталом дворца была большая открытая площадка, украшенная колоннами и имевшая вид балкона. Спереди ее закрывал тяжелый занавес. Он раздвинулся, и показалась мать Меружана. Убитая горем, она еле держалась на ногах. Слева ее поддерживала дочь, сестра Меружана, справа — невестка, жена Меружана. Перед женою стояли дети Меружана. Позади стояли остальные члены княжеской фамилии. Все были в черном, со слезами на глазах. Меружан содрогнулся.
— О мать, — сказал он возмущенно, — от меня отвернулись мои подданные, а теперь и отчий дом закрывает предо мною свои двери?
— Да, Меружан! — скорбно ответила мать. — Двери отчего дома закрыты пред тобою, ибо и сердце твое закрыто для Бога, для родины и для голоса совести... Отступник и мятежник не смеет переступить этот порог, Меружан. С того дня, как ты изменил своей вере и своему царю, ты перестал быть сыном этого дома... Теперь ты чужой, посторонний, ибо осквернил доброе имя рода Арцруни... Только раскаяние может спасти тебя. Оставь путь зла, очнись от своих заблуждений. Прислушайся к голосу матери, которая все еще любит тебя, которая со слезами молит тебя об этом. Прислушайся к голосу матери, ибо ее устами говорит весь Васпуракан. Если хочешь вернуть любовь своей семьи и своей страны, сверни с пути зла! Вот истинный путь, Меружан, — она указала рукой на собор. — Твои предки, возвращаясь с войны, утомленные ратными трудами и заслужившие мирный отдых, шли сначала в Божий храм, возносили благодарственную молитву у алтаря и лишь потом вступали в лоно семьи, чтобы вкусить любовь и тепло родного очага... Если ты истинный сын и наследник своих предков, последуй их примеру. Там, в храме, тебя ждут духовные пастыри и отцы города. Войди в храм, сын мой, примирись с Христом, покайся в своих грехах, осуди в Божьем храме свои заблуждения и возвращайся — двери твоего дома широко распахнутся перед тобою!