Чтение онлайн

— Скажи, благородный господин, что слышно о Меружане? Ты живешь в большом мире, знаешь, что на свете делается, и хорошее и плохое. Мы оторваны от мира и не знаем, что и как. Верно ли то, что говорят?

— А что говорят?

— Да как сказать... Ты-то лучше знаешь, благородный господин... язык не поворачивается повторять.

— Я тоже ничего толком не знаю, добрый человек. Много чего говорят... не знаешь, чему и верить. Знаю лишь, что Меружан вот-вот вернется и, наверно, станет армянским царем.

Иссеченное морщинами лицо пастуха совсем помрачнело: последние слова, вместо того, чтобы обрадовать — ведь его хозяин и князь станет царем — наоборот, еще более огорчили его.

— Нехорошо это! — сказал он грустно. — Против Божьей воли... Царь — это царь, а князь — это князь. Бог наказал бы меня, вздумай я стать Меружаном. Я его пастух и должен довольствоваться своей долей.

— Но предки Меружана были царями! — прервал его гость.

— Этого я не знаю, были или не были. Может, и были. А только чем он и так-то царя хуже? В своей стране он и есть царь. От Аракса и до Ванского озера — все это его владения. Разве ж у царя Аршака столько земли? Я много ездил, господин мой, и во многих местах побывал. Видал табуны царя Аршака, видел и отары его овец — не только половины наших, но и поло-вины от половины не наберется. Видал я и охотничьи угодья царя Аршака, опять же далеко им до наших! Так чего ж не хватает Меружану? Зачем он идет поперек воли Божьей, грех берет на душу, да и на всю страну... Горько это, ох, как горько, господин мой... Одна надежда на Господа Бога; может, смилостивится над нами, отвратит князя от зла и направит на путь истинный.

С этими словами он налил себе вина, поднял глаза к небу, прочитал молитву и осушил чашу, словно хотел погасить огонь, который жег его сердце.

Меружан был взволнован. Глухие укоры совести зашевелились в его душе.

Пастух тем временем снова наполнил чашу и протянул ее гостю:

— Выпей, господин мой, и тоже вознеси мольбу к Создателю, чтобы отвратил князя от зла и направил на путь истинный. Ведь Меружан — и мой и твой господин. Я его покорный слуга, простой пастух, а ты его высокочтимый приближенный. Помолимся же за нашего князя, и да всемогущий Господь услышит наши мольбы.

Рука Меружана дрогнула, когда он принял чашу. Он был смущен и растерян: ему приходилось молить Бога за свои собственные грехи, молить того Бога, от которого он всенародно отрекся перед царем царей. Он должен был молиться, чтобы этот самый Бог свел его с пути неправедного, должен был сам, собственными устами произнести слова, осуждающие самого себя — собственное свое покаяние. Но с каким сердцем? С нераскаянным, с непримиренным... Это было страшно тягостно. Гостеприимный хозяин поставил его в крайне затруднительное положение. Притворяться?.. Лгать? После долгого колебания он все же повторил слова своего пастуха и осушил чашу.

Меружан тут же пересел подальше от скатерти. Пастух заметил, как поник его гость, и участливо сказал:

— Ты ведь с дороги, господин мой, и, видно, очень притомился. Я мигом постелю тебе. Сон — лучшее лекарство от усталости. Постель, понятно, будет не роскошная, зато удобная. Отдам тебе мою бурку, завернись в нее и ложись. А вместо подушки вот этот мешок положи под голову. Он набит мягкой травой — куда до нее пуху!

Меружан поблагодарил добросердечного пастуха за заботу и сказал:

— Ночь так хороша, Мани, и луна так сияет, что мне не спится. И вино у тебя тоже хорошее, я много выпил, и оно бросилось

мне в голову. Хотелось бы пройтись, унять волненье в крови. Проводи меня, добрый Мани, чтобы твои собаки не помешали.

Меружан встал, а Мани взял свою палку и прошел вперед, спросив, в какую сторону хотелось бы пойти на прогулку гостю.

— В сторону гор, — ответил князь.

Они прошли мимо тихо и безмятежно спавших отар и подошли к подножию горы.

— Оставь меня одного, добрый Мани, — сказал Меружан. — Я поброжу тут немного, потом посижу на какой-нибудь скале, погляжу с ее высоты, как плывет сквозь пелену туч луна, послушаю, как журчит горный ручей.

Простодушный Мани был изрядно озадачен волнением гостя, повергшим его в такую излишнюю восторженность. Эту неожиданную перемену он приписал действию вина. И потом, кто знает, — подумал пастух, — какие неведомые чувства волнуют душу гостя... И он оставил его одною, только дал на прощание свою свирель.

— Оставайся тут, господин, сколько душе угодно, наслаждайся ночной прохладой. Надумаешь вернуться — заиграй на свирели, я услышу, приду и проведу тебя, а то собаки у нас злые.

— Спасибо, добрый Мани, — сказал гость и взял свирель.

Меружан остался один. Долго бродил он у подножия горы

и все не мог смирить волнения своего сердца. Им овладела та безнадежная тоска, которая повергает человека в полную растерянность. Никогда еще его могучая воля не была так немощна, никогда еще его безграничная уверенность в себе и своих силах не была так ослаблена, как в эту ночь. Князь остановился и прислонился к скале. Он всматривался в царивший вокруг и едва озаряемый тусклым светом луны глубокий мрак, смотрел на унылое небо, покрытое свинцовыми тучами. Луна то выглядывала, то снова скрывалась за непроницаемыми темными клочьями, и имеете с нею все окрест то освещалось, то снова погружалось в ночную тьму. Так и в его душе то высвечивались островки надежд и страстных упований, то снова все погружалось в кромешный мрак неопределенности.

Он так устал... устал и телом, и душою... Меружан присел на скалу. Присел на обломок камня в своем обширном княжестве, как беглец, как злосчастный изгнанник, которому нет ни пяди твердой почвы под ногами на собственной земле. Он перебирал к памяти скорбные отбытия прошедшего дня, обжигающие душу слова матери и пастуха, и сердце его разрывалось от муки.

Меружан встал и обратив к небесам гневное лицо, воскликнул:

— Что ввергло меня в столь бедственное состояние? Честолюбие? Нет, тысячу раз нет! Армянский трон, царский венец и скипетр, обещанные мне царем Шапухом, никогда не смогли бы сделать меня презренным орудием персидского владыки. Я не столь низок, не столь бездушен, чтобы попрать ногами священный долг и восстать против своего государя... Я охотнее принял бы смерть и унес бы с собой в могилу незапятнанную честь, чем подставил лоб под позорное, черное клеймо изменника] Так что же ввергло меня в столь бедственное состояние? Неукротимая жажда мести? Неутолимая жажда крови? Опять же нет! Да, весь мой род, мои предки пали жертвою меча, были безжалостно перебиты Аршакидами, да, с самого младенчества священный долг отмщения неустанно побуждал меня отплатить за них и умилостивить тем души предков, которые неотступно терзали меня своими укорами — каждую минуту, каждый миг... Но я не стал бы во имя кровной мести губить царство Аршакидов и ставить свой захваченный изменою трон на обломках их злосчастной династии. Так что же ввергло меня в это бедственное состояние? Что побудило отречься от своего Бога, отречься от религии моей родной страны, отречься от всего, что свято для меня, и поклониться персидским святыням? Что убило во мне веру, что задушило во мне все святое, родное, исконное? — Только ты, только любовь к тебе, Ормиздухт!

Произнося это имя, он опустился на колени, словно совершал обряд поклонения бессмертной богине.

«Я люблю тебя, Ормиздухт, люблю до безумия! Это знал твой царственный брат и воспользовался моей слабостью... Каких только обещаний, каких только наград, чего только из того, что всего дороже для славы и удовольствия, ни сулил он мне, но не сумел сломить мою верность родине и государю. А посулив тебя, он отнял у меня все, что было свято, что было дорого для меня... Я согласился исполнить самые коварные его замыслы, лишь бы получить тебя, Ормиздухт!»

Он умолк и молчал долго. Слезы ручьями лились из его глаз, и глухое раскаяние терзало его сердце.

«Люблю... не могу убить в себе эту любовь!»... — вскричал он.

Меружан снова обратил взоры к небесам и, простирая к ним руки, взмолился:

«Боже, всемилостивый и всемогущий! Укажи мне, где он, тот сосуд, в котором собраны животворные капли любви, укажи мне его, о Господи, и я уничтожу, я вдребезги разобью его, ибо только в нем все мои несчастья. Зачем, о Творец, вложил ты в меня этот сосуд, зачем зажег в моем сердце это негасимое пламя? О, хоть бы не было на свете любви к женщине, хоть бы не было ее никогда и нигде — я был бы куда счастливее... Во имя этой любви я взял на себя позорную обязанность... Во имя этой любви я уже совершил и еще совершу варварские, адские злодеяния... Я слаб, я бессилен, о Создатель, и только твоя всемогущая длань в силах погасить его, это чувство... Молю тебя, убей его, обрати мое сердце в мертвую пустыню, чтобы угасли во мне все страсти...»