Чтение онлайн

В наследство Екатерине досталась империя с совершенно разлаженной системой управления. Нельзя сказать, чтобы предшествовавшие Екатерине российские самодержцы были мало озабочены отсутствием системного законодательства, которое бы регулировало и регламентировало внутреннюю жизнь империи.

Попытки создать свод законов, где были бы отражены изменения в жизни общества, произошедшие после принятия Уложения 1649 г., предпринимались неоднократно и Петром I, и его преемниками, но к серьезным результатам они не приводили. А между тем законы, созданные в середине XVII в., практически уже не действовали, и новых не было. Произвол, ничем не ограниченный, царил во всем. Процветало взяточничество. Чиновники видели в них источник личного обогащения и пользовались этим в меру своей нравственности (безнравственности). Впрочем, и обязанности их в большинстве случаев были весьма неопределенны. Низшие сословия в государстве, особенно самое массовое — крестьяне, не были защищены от произвола господ никак.

Первые распорядительные документы вступающего в должность крупного государственного деятеля, тем более царствующей особы, весьма показательны, они говорят о приоритетах человека и его намерениях на перспективу.

Одним из первых документов Екатерины явился указ о взяточничестве, «лихоимстве». В нем говорилось: «Мы уже от давнего времени слышали довольно, а ныне и делом самым увидели, до какой степени в государстве нашем лихоимство возросло: ищет ли кто места — платит, защищается ли кто от клеветы — обороняется деньгами; клевещет ли на кого кто — все происки свои хитрые подкрепляет дарами». Сколько чувства, искреннего негодования, желания покончить со столь злостным пороком в екатерининском обращении к подданным. Поводов для столь гневного заявления было более чем достаточно. Историк Н. Павленко приводит пример того, как в лихоимстве был изобличен генерал-прокурор Сената Александр Глебов. В 1750-х гг., при императрице Елизавете, вышел указ, запрещавший купцам иметь свои винокурни. Это было объявлено привилегией только дворян, каковым купцы и должны были продать свои винокурни, а при отсутствии покупателей-дворян — разрушить их. Этим же указом допускалось в дальних местах, в том числе в Сибири, оставить на некоторое время винокурни за купцами. Глебов, как бы сейчас сказали, злоупотребляя служебным положением, приобрел винный откуп в Иркутской губернии за 58 тысяч рублей и перепродал его двум петербургским купцам за 160 тысяч рублей и плюс с ежегодной выплатой 25 тысяч рублей в течение десяти лет.

Увы, ничто не ново в этом мире! Наши крупные чиновники в 1990-х гг. хапали покруче генерал-губернатора Глебова. Вот и вошел в историю конец XX в. как время «великого хапка». Самодержавие при всех его недостатках имело одно преимущество — царю-самодержцу не нужно было самому воровать. И члены «семьи» имели ренту от своих имений. А такие как Глебов, волей случая оказавшиеся при властных прерогативах, пускались во все тяжкие, чтобы выжать максимум из своей должности.

Насколько последовательной была Екатерина, продемонстрировав свой гнев по поводу лихоимства, видно на примере санкций, примененных к тому же Глебову. Уволенный за злоупотребления в 1764 г. с присвоением звания генерал-лейтенанта, через десять лет он вновь оказался на государевой службе, был назначен в Смоленск наместником.

Так что не один Петр Великий терпел мздоимство своих приближенных. Наверное, то самое лихоимство, против которого Екатерина выступала, настолько поразило общество, что сурово карать чиновников, замешанных в нем, значило остаться без них.

Екатерина замахнулась было отменить пытку, но члены Сената отговорили ее от этого шага, опасаясь, что «в случае отмены пытки никто, ложась спать, не будет уверен, жив ли он встанет поутру». Тем не менее, не решаясь на отмену пытки законодательно, она разослала предписание, осуждающее эту жестокую меру наказания.

Для наведения порядка в законодательной сфере Екатерина в 1766 г. созывает комиссию из представителей различных сословий, которой поручает работу над Уложением, своеобразным сводом законов. При этом она вручила депутатам комиссии написанный ее собственной рукой Наказ, который должен был лечь в основу Уложения, своего рода проект. Судя по объему материала, предложенного комиссии, его многоплановости, императрица работала над ним долго, возможно, все время после коронации. По крайней мере сама она об этом говорила так: «Два года я читала и писала, не говоря о том полтора года ни слова, последуя единственно уму и сердцу своему с ревностным желанием пользы, чести и счастья империи и чтобы довести до высшей степени благополучия живущих в ней как всех вообще, так и каждого особенно».

На основе каких знаний и опыта могла императрица предложить проект свода законов для малоизвестного ей народа, если сама родилась и воспитывалась в другой стране, а за время пребывания в России ничего досконально не изучила, кроме разве что дворцовой жизни времен Елизаветы Петровны? В основу Наказа легли работа Монтескье «Дух закона» и Беккари «Преступление и наказание». Екатерина не скрывала заимствований. Более того, признавалась в плагиате: «…Я на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его. Надеюсь, что если бы он с того света увидал меня работаящею, то простил бы эту литературную кражу во благо 20 миллионов людей, которое из того последует… его книга служит для меня молитвенником». Отсюда понятно, что Наказ содержал положения, мягко говоря, не привычные для тогдашнего общественного мнения России.

Обширный труд Екатерины состоял из 526 статей, объединенных в 20 глав (затем, в процессе работы комиссии, императрица добавила еще две главы), и призван был охватить, по возможности, все наиболее значительные положения, каковые должен содержать основной закон государства. В начале давалось обоснование — почему для России единственно приемлемой формой правления является самодержавие (иное не допустимо в государстве, занимающем столь обширное пространство). Учреждением, выполняющим роль «хранилища законов», должен быть Сенат. Большое внимание уделялось систематизации преступлений и неотвратимости наказаний, с соблюдением, в то же время, умеренности в них. А чтобы люди совершали меньше преступлений, им следовало знать законы. Отсюда вывод — людей нужно учить. «И для того предписать надлежит, чтобы во всех школах учили детей грамоте попеременно из церковных книг и из тех книг, кои законодательство содержат». В Наказе идет речь о всех сословиях империи. Обращает на себя внимание упоминание о крестьянах, землепашцах: «Не может быть там ни искусное рукоделие, ни твердо основанная торговля, где земледелие в уничтожении, или не рачительно производится». И вот что интересно — мало было политического, хозяйственного и просто житейского опыта у Екатерины, но она понимала — земледелие, то бишь сельское хозяйство, — основа всего.

Почти два с половиной века прошло после этого, а нынешние правители России, похоже, иного мнения. И еще одна, совершенно актуальная для нашего времени мысль: «Не может земледельчество процветать тут, где никто не имеет ничего собственного». Эти слова как будто обращены к тем, кто пытается лишить права крестьян иметь собственную землю, собственное дело.

Революционным следует считать положение о возможности производить «подлых» людей в дворянское достоинство за их заслуги: «Добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства». В Наказе заметны попытки введения того, что мы называем сейчас свободой слова: «Слова не вменяются никогда во преступление, разве оные приуготовляют или соединяются или последуют действию беззаконному». А также поднята весьма актуальная и для нашего времени проблема расслоения граждан по достатку. Екатерина понимает, что сосредоточение богатства в руках немногих — это угроза спокойствию, стабильности и процветанию государства, поэтому в ее представлении лучше «несколько тысячей подданных, наслаждающиеся умеренным достатком, нежели имея несколько сот великих богачей». Много чего еще содержал Наказ императрицы, переданный на рассмотрение комиссии. Грандиозность замыслов сочеталась в нем с наивностью, гражданский пафос с утопиями, проистекающими из слабого знания Екатериной российской действительности за пределами Зимнего дворца. Что и показала работа комиссии, призванной создать законодательное Уложение на основе написанного ею Наказа.

В эту комиссию было избрано 564 депутата. 26 из них представляли правительство, 161 — дворян, 208 — горожан, 54 — казаков, 79 — государственных крестьян и 34 — иноверцев. Конечно, можно говорить о непропорциональном представительстве, особенно — крестьян. Но сам факт привлечения их к законотворческой деятельности является весьма знаменательным. Для работы над отдельными статьями Уложения были созданы специальные комиссии.

Поскольку при выборах депутатов избирателям предлагалось изложить свои «нужды и недостатки», то многие посланники губерний приехали с массой разного рода просьб, прошений, предложений частного порядка, к Уложению не имевших отношения. Например, депутат из Архангельска Гуиров привез 195 наказов, а два других депутата, представлявших провинции Архангельской губернии, имели 841 наказ.

Самыми острыми оказались дискуссии по крестьянскому вопросу. К этой теме возвращались постоянно при обсуждении любых других. Были напрочь отметены скромные предложения об улучшении участи крестьян, тем более — о даровании им какой бы то ни было свободы. Дворяне не только не допускали мысли об ослаблении крепостнического режима, но выступали за его усиление. Требовали к праву ссылать крестьян на каторгу в Сибирь добавить право казнить. Одно из требований помещиков гласило: «Как помещикам, так и прикащикам, естли беглый, паче чаяния, при наказании умрет, в вину не ставить».

Дворяне были против предоставления дворянского звания лицам из иных сословий, какими бы великими ни были их заслуги перед Отечеством. Они также отказывали в праве иметь крепостных представителям других категорий российских подданных, в частности купцам. Купцы, естественно, возмущались подобной дискриминацией и приводили против этого такие доводы: «на наемных положиться не можно»; «не имея в своем владении собственных крепостных людей, несут крайние себе убытки и немалые изнеможения»; «фабрик и заводов размножать и в лучшее состояние приводить никак не можно, понеже вольные люди не могут быть в таком послушании, как собственно приписной или крепостной».