Чтение онлайн

Но все, что сейчас было ясно, уместилось в несколько предложений. Работа неизвестного освещенного была воистину блестящей. Одна часть головоломки прикрывала всю ее от внимательного взгляда знающего человека.

Зарубка первая. От моего взора, больше таить не от кого. Талант видеть чужой Свет уникален, других таких персон я не знаю.

Вторая «вынюхивала» нужную кровь поблизости, отдавая команду «пли!» третьей.

Зарубка вторая. Спусковым крючком послужила императорская кровь. Которую кто-то добыл, чтобы использовать в сим черном деле.

И этот самый третий кусок выстреливал каменюкой, причем сила была приложена такая, что вырвала кирпич из стены, словно и не был он связан кладочным раствором.

Зарубка третья. Мастеров с таким талантом я тоже не знала.

И самое главное: это каким гением надо быть, чтобы даже не сплести все эти кусочки воедино, но заложить их вовнутрь.

Здесь и зарубки ставить не о чем, просто не представляю, как это можно сделать, и как подступиться к такой задаче.

Соседняя зала наполнялась шумом и суетой, в покои постоянно кто-то заглядывал, но Император рыком выпроваживал почти всех, ибо большинство желали исключительно подобострастно выразить свой ужас или поздравить Государя с чудесным спасением. Задержался только Аракчеев, внимательно выслушавший мои объяснения, данные по второму разу, но предложивший лишь перекрыть выезды из столицы. На что Павел Петрович лишь выругался, мол, дурачина, только взбаламутишь народ. А вот с Виктором Павловичем Кочубеем говорил он дольше, давая ему указание навестить неких людей, а затем срочно возвращаться во дворец.

— Что же мне с вашей кровью делать-то, — задумчиво проговорил Император.

Он внезапно вскочил, подошел к дверям и резко распахнул их. Немая сцена, представшая перед нами, в другой ситуации вызвала бы улыбку: толпа придворных замерла, усиленно делая вид, что и не думала пытаться подслушать, что происходит в опочивальне. Додумать они могли все, что угодно, однако сидевшая в кресле в сторонке Екатерина Бакунина, нынешняя пассия Его Величества, была спокойна и не проявляла нервозности. Ей оказалось достаточно, что ее высокородный любовник жив, во мне же она соперницы не видела совсем. Положение при дворе дочери покойного камергера представлялось шатким, мало кто понимал, чем было продиктовано ее возвышение до фрейлины, но бурный роман с пожилым уже самодержцем сложился уже после этого назначения.

— Ты! — указал Павел Петрович на так и замершего в зале фельдфебеля. — Фузея заряжена!

— Так точно, мой Император! — рявкнул Носов.

— Встань перед дверьми, если кто подойдет ближе чем на десять шагов — стреляй без предупреждения! Понял?!

— Так точно-с!

Государь прикрыл створки и вновь сел рядом со мной. Я отметила в который раз, что взглядом он напоминал снылую рыбу, смотрел Император, почти не мигая, чем основательно нервировал своих собеседников и множил слухи о своем безумии.

О, вот уж кем, но сумасшедшим сын шальной императрицы Екатерины II не был!

— Знаешь, чем я отцу твоему обязан?

Этими словами Император меня удивил. Его расположение к нашему семейству я воспринимала как должное, но опять же, к стыду, никогда не задумывалась, чем оно вызвано. С юных лет, практически сразу же после возвращения из большого путешествия по Европе, я заступила на службу во дворец, раз в неделю обходя его, выискивая проявления Света, которых в нем быть не должно, замечая отсутствие необходимых, но почему-то исчезнувших. И до сегодняшнего дня все мои усилия вознаграждались только солидным жалованием и неизменной скукой.

— Здоровье Вам поправлял? — предположила я.

— Берег, — рассмеялся Павел Петрович. — Дважды он спасал меня, Саша. Первый раз в 1794 году. Понимаешь к чему я?

Год памятный. Смерть императрицы[7] потрясла государство до самых основ, казалось, что небо рухнет на землю. Государем объявили ее единственного законного сына, хотя молва упорно твердила, что всесильная властительница назначит наследником внука. И получается что…

Император кивнул, поняв по моему вытянувшемуся лицу, что я начинаю догадываться.

— Именно так, Сашенька. Матушка моя на старости лет решила уморить меня, отчаявшись найти способ лишить правления. Сделано все было бы сродни тому, как обошлись с моим венценосным отцом, наследником бы объявили Сашку. Прознал я об этом, да никто того и не скрывал. А друзей у меня было… Ростопчин, Пален, собака, да твой батюшка, о котором мало кто знал. Платоша тогда и вспылил. Маменька как раз зашла ко мне выпимшая, стала высказывать в лицо мне, что я негодный сын, позор семьи, что родила она меня от Сережки Салтыкова[8], хотя в это даже недруги мои не верили. Салтыков пуст был по Свету, матушка тоже. Я же — сама знаешь.

Талант Павла Петровича меня порядком пугал. Не знаю, смогла бы я жить с таким, но Свет не выбирают.

— Вот когда Екатерина Алексеевна выпалила, что жить мне осталось месяц самое большее, он и озарил ее. Никто и не заподозрил. Стара была императрица, да полна без меры, а вела себя, словно юная нимфа. Упала без чувств на глазах многих. Рыли ее прихлебатели потом завещание, но так ничего измыслить не смогли, по праву и справедливости мне корона отошла.

История проникла в меня, как таран в хлипкие ворота: только щепки в стороны. Я забыла, как надо дышать, все пыталась ухватить ртом воздух, вскочила, но снова рухнула на диван. Услышать признание в том, что родной отец оказался цареубийцей, да не от кого-нибудь, а от правящего сына покойной императрицы — можно было и сомлеть, никто бы не повинил.

Но такое никому и не доверили бы.

— А потом Инженерный замок. Я ведь его со всей любовью строил, каждый узор на стене с моего согласия лепили. И только заехали в него, как…

Павла Петровича передернуло, воспоминания о мартовской ночи 1801 года по сей день давались ему нелегко. Мне было тогда всего девять лет, но тот хаос, в который погрузилась столица на целую неделю, запомнился очень хорошо. Из личных потерь той поры для нас стала смерть матери.

— Не будь рядом Платона, не жить бы мне. Был бы у вас сейчас другой государь, Александр I. Знаешь, почему тогда покушение состоялось?

Я, все еще не в силах вымолвить ни слова, помотала головой.

— Императрица была великой правительницей. У меня нет причин ее любить, как мать она была ничтожеством, но государыней — великой! Поэтому за хулу на нее по сей день в Сибирь снег подметать отправляю. Но чем больше старела она, тем больше непорядка было в стране. Офицерство превратилось в стадо павлинов, каждый не о службе думал, а о том, как вырядиться поярче. Вздумала она дворянство прижать, а вылилось в то, что прав без обязанностей они получили без меры. Когда мне корону вручили, я два месяца спать не мог. Талант мой…

Государь вновь замолчал, а я продолжала переваривать услышанное. И в который раз содрогнулась, представив жизнь человека, освещенного подобно Павлу Петровичу.

Император знает, если делает что-то неправильно.

И не важно — действие это или бездействие. Стоит ему сосредоточиться на задаче, как все нутро его начинает гореть, если поступок приведет не к тем последствиям, которых он истинно желает.

Вот только Свет не дает подсказки, как будет нужным поступить.