Чтение онлайн

– Правильный пристав был. Эх…

Солдат из конвойных нетерпеливо переминался с ноги на ногу, однако встревать в разговор не решался. Но тут сам Михайло повинился, что ему пора бы бежать, ведь отправили его с поручением к интендантам, которые должны выдать каторжным недостающую одежду взамен прохудившейся на работах. В Оренбург перевели целую артель проложить еще одну ветку путей на «банхофе» – станции. Долей своей тать был весьма доволен и считал, что повезло ему несказанно. Пусть к труду его руки были непривычны, дело, порученное осужденным, оказалось неожиданно интересным и не самым тяжелым. Условия для арестантов оказались сносными, поэтому и в самом деле побегов пока и не было. Впрочем, держали их лагерем в степи, по которой далеко без коня и припасов не уйдешь, тем более зимой.

– А ружье доброе, Ваше Сиятельство! Мартын наш из такого за пять сотен саженей попадет непременно.

– Мартын может, – подал голос конвоир.

И тут уже мы с полковником заинтересовались – что это за персонаж такой, который непременно пошлет пулю точно в цель на таком расстоянии.

– Из беглых промысловиков, – ответил солдат. – Стреляет – от Бога дар! Мы, пока начальство не видит, ему ружье даем и на спор ставим, попадет ли. Так Мартын просит один выстрел для привычки, а вторым каждый раз, как белке в глаз. И господа офицеры о нем уже прознали, даже на охоту его один раз взяли!

– Надо и нам с этим Мартыном познакомиться, – сказал Кульмин.

Полковник, сам себя считавший стрелком хоть куда, явственно приревновал.

На следующий день состоялось неудачное знакомство с приписанным к экспедиции священником. Закутанный в вытертую шубу дядька не дал мне даже представиться, как огорошил громоподобной речью:

– Покайся, отступница! Отринь бесовского идола своего! Забудь черное колдовство, от него идущее!

Я настолько растерялась, что и не нашла сразу, что ответить. А поп меж тем продолжил яростное обличение меня во всех тяжких грехах, распалялся он все больше и больше, брызжа фанатичным и праведным гневом. Оказавшийся рядом генерал Ланжерон успел подхватить меня под руку и утащить из залы, не дожидаясь моего взрыва. Где и кто выкопал и отряхнул от затхлой пыли этого твердолобого священника, оставалось загадкой, но ума сей человек явно был недалекого. Как можно было назначить в поход, возглавляемый манихейкой, неистового ретрограда!

Поп продолжал исходить громкой проповедью даже тогда, когда за нами закрылась дверь. Александр Федорович посоветовал мне прогуляться на морозце, успокоить жаркий гнев внутри, мне осталось только кивнуть. Григорий и Тимофей пристроились позади, мои же ноги понесли меня на берег Урала, который еще не так давно назывался Яик, но после пугачевского бунта был переименован Екатериной. Дабы даже в памяти не осталось яицкого казачества, замаравшего себя в чудовищной смуте.

Река все также оставалась скованной льдом, а день выдался прелестным. На солнце снег искрился миллионами маленьких бриллиантов, не было ветра, щипающего щеки, только умиротворение. Григорий встал чуть в стороне, приглядывая за прохожими – опасается еще одного покушения. Тимка пинает сугроб сапогом рядом, думает о чем-то своем. В благостной тишине удалось пробыть минут десять, когда на расчищенной тропинке появился еще один служитель Господа, но на этот раз богаче одетый и властным достоинством светящийся. Охранники подобрались, но покорно стянули шапки, когда большеносый священник осенил их крестом.

– Что ж, Александра, дщерью называть тебя не буду, не признаешь ведь Господа нашего Иисуса, – несколько сварливым голосом начал разговор чернорясый.

Даже тулуп на нем был выкрашен в тот же цвет, как и головной убор. Борода без усов казалась неприятной: не жесткая мочалка, что было бы привычно, а будто бы девичьи волосы к подбородку прикрепили.

– Отчего же, почитаем Иисуса из Назарета как одного из пророков. Прошу прощения, не представлены мы…

– Феофил я, епископ Оренбургский и Уфимский.

– Рада приветствовать, Ваше Преосвященство, – кратко поклонилась я. – Это Вы привезли этого… этого…

Слова, которым можно было бы обозвать недавнего попа, чтобы не оскорбить духовный сан, сразу и не подобралось.

– Что, потряс тебя иерей Дионисий? – рассмеялся епископ. – Тверд он в вере своей, да ума для того много не надо. Не сработаешься с ним, а?

– Нет, конечно! Лучше без священника выступить, чем с таким!

– А вот об этом забудь, – строго отрезал Феофил. – Взбунтуются солдаты, чтобы без отца духовного под ведьмой в далекие земли войском выступать. Не перебивай! – остановил он меня, готовую вновь вспыхнуть. – Пойдем, прогуляемся. Хорошо тут, спокойно. И денек Господь даровал светлый.

И, не дожидаясь моего согласия, епископ двинулся по тропинке. Снег поскрипывал под его каблуками, и мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за черной рясой. Разговор я сама первой продолжать не стала, и пауза затягивалась. Епископ щурился на солнце, а его большой – крючком – нос уже основательно покраснел на морозе.

– Манихейство – вера удивительная, – сказал вдруг Феофил. – И не сказать, что сильно противоречит христианству в наставлении к праведности, но отличия таковы, что сложно до сих пор многим признать право таких, как вы, на существование. Слишком сильно отличаются каноны.

– Во многом схожесть есть, – не согласилась я. – Даже Блаженный Августин исповедовал манихейство в юности своей.

– Но отринул с гневом и был самым горячим обличителем его.

– Но дуализм так и остался в нем, в трудах своих он часто упоминал борьбу Добра и Зла, Светлого и Темного. Бога и Дьявола.

Феофил остановился и с интересом посмотрел на меня.

– Ты знакома с трудами Августина?

– Конечно. Я и из Писания многое наизусть помню. Ваше Преосвященство, у манихеев нет цели заменить своей верой православную, но есть желание понять место ее. Мы терпимы к другим верованиям, во многих находим отголосок своей. Не будь в Европе гонений на нас когда-то, то сейчас, думаю, меньше отличий было бы от веры христианской. А так – сохранилась она на востоке, мысли восточные в себя впитала.

– Интересные рассуждения, – аж крякнул священник. – Необычные. Что есть вера сейчас? – он посмотрел на меня, но, не дождавшись ответа, продолжил сам: – Вера в Любовь Христову держит слабого человека от греха, помогает ему жить в гармонии с другими. Внушает слуге почтение к господину, без которого случается кровавая беда. Вот эти стены еще помнят пугачевские пушки. Принесла бы счастье народу победа злой черни? Нет. Забыли бунтовщики законы Божьи, восстали против руки кормящей. И есть в том вина наша, не удержали от злодейства, не наставили. Церковь и государство…

Разговор получался любопытный. Не могу сказать, что много общалась в своей жизни с православными священниками, больше даже с лютеранскими пасторами, и те никаких добрых чувств не вызывали.

– Так повелось, что Церковь православная служит государству российскому, и в этом Ее крест. Кто противился тому, тот проигрывал, пепел костей Аввакума в Пустозерске не даст солгать. Когда царь Петр приблизил к себе первого манихея, требовали сожжения и от него, но государь увидел в вашей братии пользу для трона. И не прогадал. Возвысились вы, но видят в вас угрозу многие. И дворяне, и священники. И то, что мало вас, пока спасает от смуты и раскола. Думаешь, много любви у простого попа к освещенному, который творит чудеса, которые Христу бы присущи были? Вот и скрипит зубами отец Дионисий, что паству свою лишь словом убеждает, а еретик чудо и без молитвы являет.

– Без молитвы и манихею сложно, – буркнула я.

– Знаю, Александра. И похоть ваша души смущает. Да-да, знаю я про освобождение разума от оков, можешь не рассказывать. Сама блудишь?

– Блужу, – взгляд мой стал озорным, но Феофил не смутился, стушевалась скорее я от детской выходки. – Но меньше уже. Нашла призвание в изобретательстве, дает больше сил оно мне.

– Это дело благое, – кивнул епископ. – Так даже легче будет. Дионисия я, конечно, с тобой не пущу, отправлю его в Уральск, пусть там служит. Назначили его через мою голову, да вовремя мне доложили. И тут уж мои интересы некие совпали, о которых тебе знать не следует. Пойдет же с тобой другой иерей – отец Михаил. Прибудет он послезавтра, думаю, до того времени и я тут паству проведаю. С Михаилом ты сладишь, а коль поссоришься, то глупость явишь свою и гордыню, которая и для манихея грех. В пути всякое может случиться, но прошу тебя за человеком этим проследить, чтобы беды его миновали. Будет у него от меня задание, и, если он справится, то и тебя не забуду в молитвах своих.