Чтение онлайн

За окнами пейзаж представал все более унылый, весенние травы постепенно уступали место каменистой пустыне. Редкие водоемы радовали глаз, но Муравьев огорчил тем, что они полны соли, и для питья непригодны.

А, значит, и для паровозов. Для них вода нужна мягкая, иначе котел зарастает и теряет свою мощь. Колесопровод за зиму и весну успели протянуть еще на двести верст южнее, а сейчас каторжники под присмотром инженеров спешно его укрепляли. После каждого поезда пути стремились расползтись. Дальше же начинались места совсем неприветливые, которые сейчас придется преодолеть традиционным способом – переходом, к которым русская армия привычна, вот только в таких суровых условиях ей приходится бывать редко. Зимние морозы – они привычные, но впереди лежит жестокая возвышенность Устюрт, где нет воды, почти нет растительности. Муравьев до сих пор с содроганием вспоминает свой путь через него.

Экспедиция к переходу подготовилась основательно: были закуплены целые стада верблюдов, огромные бочки заливались под горловину, хотя интенданты постоянно пересчитывали количество солдат и лошадей, стремясь обезопасить их от неминуемой гибели, ведь жажда не щадит никого. Нанятые кайсаки уверяли, что знают колодцы на пути, вот только воды в них мало, она солоноватая, и животным ее давать не следует. Да и людям нежелательно злоупотреблять ею.

В конечной точке, до которой мог доехать паровоз, к выходу все было готово. Наш поезд пришел последним, и больше маленькое войско не сдерживало ничего, наоборот – любое промедление грозило большими неприятностями. Солдаты заканчивали починку обмундирования и водили носами: большие котлы на колесах, в которых уже булькала каша, распространяли резкий запах. Я вздохнула. Никакие кулинарные изыски в ближайшее время испробовать мне не удастся, генерал Ланжерон категорически отказался забивать обоз особыми припасами для высокопоставленных господ. В пути каждый лишний фунт будет тянуть к земле. По той же причине не приходилось думать и об уютной карете, поэтому настало время знакомиться со своим новым другом.

– Это нар, – сказал старый кайсак, подводя ко мне корабль пустыни.

Флегматично жующий что-то верблюд скосил глаз, оценивая новую хозяйку. До сего дня живьем я этих животных не видела, но на картинках у них было по два горба, а Нар мог похвастать только одним, но длинным – во всю спину.

– Здравствуй, Нар! Красивое у тебя имя.

– Это не имя, бикеш[4], – поправил меня старик. – Нар – это сын бактриана и дромедара. Его отец был с двумя горбами, а мать – туркменская с одним. Дети получаются вот такими – сильными и неутомимыми.

– Вы хорошо говорите по-русски, уважаемый.

– Старый Алмат много лет ходил с караванами на север и долго жил в Оренбурге на берегу Жаика[5], – поклонился кайсак. – А нара зовут Жан.

Я не выдержала и рассмеялась. Ничего французского в облике верблюда не было кроме надменного выражения на его харе. Тем больше захотелось узнать, почему этому животному, покрытому клоками шерсти, дали такое имя.

– Жан – по-вашему душа, – пояснил Алмат, не поняв моего веселья.

Однако кличка «Француз» к этому верблюду среди офицеров приклеилась намертво, особенно хохотал генерал Ланжерон, сразу же прибежавший знакомиться с земляком и даже нашедший в его чертах сходство с самим собой.

Само путешествие с самого начала выдалось тяжелым. Я заранее отказалась от юбок и платьев, обрядившись в гусарские рейтузы и пошитый под мундир жакет – все белоснежное. Впрочем, уже к середине первого дня похода мой наряд приобрел раскраску, с которой можно было бы замаскироваться в этой степи. Пыль оставляла на ткани серо-коричневые разводы. Дорога постепенно шла вверх, под ногами и копытами стало попадаться все больше глины, разбиваемой в сухую грязь. Солдаты шли сносно, но офицеры все больше беспокоились, трезво оценивая сугубую невозможность следовать задуманному графику. Казаки переживали за лошадей, и только погонщики верблюдов невозмутимо взирали на творящуюся суету.

Кайсаки вертелись больше вокруг полковника Некрасова, постоянно отправлялись в разные стороны не то с дозорами, не то с иными поручениями. Если в первый день Ланжерон пытался организовать свою разведку, то уже на следующий сдался, отдав все на откуп «интенданту»: русские лошадки оказались не в восторге от Устюрта и с обидой смотрели на хозяев, уведших их из теплых конюшен. А вот низкорослые скакуны обитателей степей, казалось, неудобств и не замечают.

Езда на верблюде оказалась той еще маетой. Его нога вздымается над землей, на мгновение замирает и обрушивается вниз. словно вернулась в детство и катаюсь на качелях, только нельзя сказать няньке: «Хватит!» и бежать вкусно обедать. Поэтому приходится терпеть эту качку целый день, сосредотачиваясь на ощущениях пониже живота. Но представлять, закрыв глаза, мерные движения члена в собственном лоне быстро надоело, тем более что, если не цепляться взглядом за горизонт, начинало тошнить.

С обедом тоже оказалось все не отлично. Питательно – так можно было бы назвать эту кашу.

Настроение портилось, так еще к моей палатке притащился отец Михаил, соизволивший, наконец, лично познакомиться и пообщаться с заблудшей душой.

– Мир тебе, Александра Платоновна.

– И Вам, отче, – буркнула я.

Делить тряпичную спальню выпало с Павловым-Дуровой. Статус штабс-капитана вызывал инкомодите[6] – по статусу мужчина, но по природе – женщина! Размещать его с другими офицерами было бы неудобно, поэтому и приписали Александра ко мне.

Отца Михаила Павлов боялся, как черт ладана. Священник пока никак не выдал своего отношения к чудачеству кавалерист-девицы, но Александр на понимание не рассчитывал. Был бы манихеем, так еще мог бы оправдаться, а для доброго христианина такие шутки считаются все же бесовским наваждением. Поэтому штабс-капитан «вспомнил» о срочном деле и скрылся в стремительно наступающей ночи.

– Присяду?

Я пожала плечами и показала на свернутое одеяло, на котором только что сидел штабс-капитан. Тусклый огонек костерка освещал на сажень от себя, и лицо священника казалось демоническим в отблесках пламени.

– Избегаешь меня?

– Нет, что Вы.

Говорить с ним мне не хотелось, но когда это останавливало попа.

– Избегаешь. Давай сразу определимся, графиня: я не враг тебе и не наушник. Мое служение – окормлять паству, не более того.

– И не наушничать? – усмехнулась я

– Доклады от меня будут, не без этого, – развел руками отец Михаил. – Но не по твоей части. Хотя начальство мое и ты интересуешь, но не в связи с сим походом.

А вот это интереснее. И что же это за начальство такое? Не Господь же.

Не дождавшись от меня какого-либо вопроса, священник продолжил:

– Миссия моя санкционирована Синодом, самим Михаилом[7]. И это, Александра Платоновна, именно что миссия. От слова «миссионер». Поэтому в твои дела я лезть не собираюсь, и не надо мне того. Как и проповедовать тебе Слово Божие не буду.

– А предыдущий кандидат что же? Он-то первым делом меня анафеме предал. Думала, потребует в монастырь заточить.

Отец Михаил улыбнулся.

– Дионисий умеет произвести впечатление, не спорю. Вот что ты о Церкви нашей знаешь? Не как о вере, а как о… скажем так – государственном институте?

Вопрос застал меня врасплох. Какого-то ответа я дать не могла, так как никогда и не задумывалась об этом. Конечно, как и всякому, мне было известно, что во главе ее стоит Святейший правительствующий синод, что есть храмы, при которых есть настоятели, есть монастыри, некоторые из которых имеют особый статус, но интереса разбираться в чужой епархии у меня никогда не было.

– Вижу, что мало тебе ведомо. Давай поговорим откровенно, графиня. Церковь – это государство в государстве. И ей присущи все недостатки, какие исходят из греховности человеческой. Есть и глупость, есть и стремление властвовать. Самое страшное, когда эти два греха в одном человеке сойдутся. Интриги, – священник поморщился. – Порой пастырь забывает о роли и значимости своей и устремляется к возвеличиванию гордыни.