Чтение онлайн

[5] Йомуды – туркменское племя.

[6] Кунграты – узбекское племя. Долгое время вели борьбу с другим племенем – мангытами – за власть в Хивинском ханстве, победили, привлекая туркменских кочевников, что поставило Хиву на грань уничтожения. Те же туркмены-йомуды штурмом брали Хиву, привести их к покорности удалось только в начале XIX века.

[7] Хорезм – самоназвание Хивинского ханства.

[8] Фетх Али-шах – шах Ирана с 1797 по 1834 год. Представитель Каджарской династии, второй в ней. Баба-хан – юношеское прозвище принца.

[9] Черкать – браниться.

[10] Общий гербовник дворянских родов Российской империи – свод гербов российских дворянских родов, утвержденный Павлом I в 1797 году вместо «Бархатной книги» 1687 года, в которую были вписаны далеко не все знатные фамилии даже с последующими уточнениями.

– Бондарь я, – хмуро ответил Михайло, еще больше подогрев мои подозрения.

Он покосился на стоявшего в сторонке Аслана, будто прознал как-то о таланте черкеса. И прямо говорить не стал ничего.

– Ну, Бондарь, так Бондарь. Но скажи-ка мне, а как это ты узнал, что до туркмена того триста двадцать сажен?

– Так это полковник Петров подсказал, – обрадовался мазурик смене темы разговора. – Исходя из известности роста всадника на лошади, соотносим с размером его в трубе, а дальше пропорция…

Тут бывший каторжный замолчал, и я только хмыкнула. Разбойник, убийца, Иван-непомнящий, но так лихо рассуждает о математике, что выдает у него приличное образование, какое не во всякой школе получишь. Впрочем, лезть в душу Бондарю не стала, но для себя запомнила, что не все так просто с этим человеком.

Вот Мартын – он понятный совсем, никаких тайн за ним не чувствуется. Мне удалось выяснить, что сослали его из-за ссоры с барином, поймавшим своего мужика за браконьерством. Ценный охотник отделался бы поркой, но взыграла гордыня, и крепостной пустился в бега. Только долго бегать не пришлось: поймали и определили на каторгу. Можно сказать, что даже повезло в чем-то.

Туркмены, получив жестокий урок, теперь старались держаться подальше, но вцепились в армейскую колонну, словно собаки, загоняющие медведя. Весть о поступке Мартына дошла до Ланжерона, и генерал своим приказом выделил эту парочку в отдельный отряд, подчинив его формально своему адъютанту. К рассказу о том, как стрелок приманивал врагов на крики раненого, француза не покоробил, тот высказался, мол, зачем басурман жалеть. У меня сложилось впечатление, что Александр Федорович сейчас больше заботился о сохранении войска, и готов закрыть глаза и не на такие вещи. Чем дальше, тем больше он завоевывал мое уважение своим отношением и к подчиненным, и к самому делу.

Игры с кочевниками продолжились еще три дня, но, когда армия спустилась с Устюрта, и признаки Хивинского оазиса стали неоспоримыми – тогда туркмены словно растворились в степи. Большинство офицеров вздохнули с облегчением, а вот Ланжерон лишь хмурился. «Не могут они так просто отстать, значит, задумали что-то».

Колонна двигалась вниз, слева раскинулось заболоченное озеро Айбугир, от вод которого несло тиной и тухлятиной. Давно страдающие от жажды солдаты лишь сухо плевались: они рассчитывали напиться вдоволь, но брать в рот мутную жижу никто не собирался и без истошных запретов Нестора Павлова.

– Это древний Ургенч, – показал мне на неказистые развалины Алмат. – Когда-то здесь был большой город, который стоял еще до прихода Пророка.

– А почему его забросили?

– Вода ушла, – махнул рукой старый кайсак. – А ведь еще на памяти людской здесь правил Мухаммад-хан из арабов. Он обманом выгнал отсюда яицких воров. Казаки захватили город, у хана не было сил их победить, а у тех не осталось лошадей. Мухаммад пообещал ворам, что отпустит их, если они отдадут город, но обманул и вырезал всех, когда казаки вышли за стены[1].

– Неправедно это.

– Слово, данное неверному, не стоит ничего. Помни это, дочь Мани.

Поверить в то, что когда-то здесь был огромный город, было решительно невозможно, но не верить Алмату повода не было. Он оказался источником самых невероятных историй. На вопрос, откуда ему все это известно, старик только улыбался и гладил седую бороду.

Жан меланхолично переставлял свои лохматые ноги, а его ноздри все шире раздувались. Что-то моего верблюда то ли беспокоило, то ли влекло. Кайсаки тоже выглядели возбужденными, все чаще улыбались и задирали киргизов. Те в долгу не оставались, весело кричали незлобливые ругательства в ответ. Мне казалось, что я уже научилась разбирать отдельные их слова. Скорее всего бранные. В конце концов, кочевники и сами первым делом научились произносить то, что в приличном обществе озвучивать не стоило бы.

И все же Жан чуял хорошее: радостные крики пронеслись по армии, передавая весть о большой воде, которой достигли передовые отряды. Я невольно подстегнула скакуна, а тот и сам ускорил шаг.

Полные глины воды Аму-Дарьи стали истинным услаждением для взора. Величественная река, берущая свое начало далеко и высоко в горах, конечно, – не Волга, но сейчас не было радостнее зрелища для измученных переходом людей. Верблюды и лошади потянулись к водопою, казаки с трудом удерживали своих коней, дабы те не подхватили горячку. По армии же пронесся приказ генерала о строгом запрете наполнять фляги без кипячения. Хмурый Нестор, пробегая мимо, сказал, что, если его не послушают, уже завтра большая часть армии сляжет с поносом, от которого помрет едва ли не четверть.

– В выгребной яме меньше поганой жизни! – в сердцах бросил он.

Алмат посмотрел вслед доктору и усмехнулся:

– Странный человек. Вода – это жизнь, зачем ее бояться?

– Он умный, уважаемый. В воде живут мелкие животные, которые приносят болезни. Если ее вскипятить, то они погибают не могут причинить вред. Не так давно же здесь холера была.

– Холера – это гнев Аллаха, – не согласился кайсак. – А для костров много дров нужно, а где их взять?

С топливом и в самом деле была беда. Запасы свои почти закончились, кочевники подбирали сухие лепешки навоз и жгли их. Воняли такие костры немилосердно.

Экспедицию Ланжерон поставил на привал в излучине, прижав к самой реке. Короткие споры пресек фразой: мол, лучше нас прижмут к воде, чем отрежут от нее. Но лагерь указал организовать по всем правилам, окопав его с запада невысоким валом, за которым разместил все имеющиеся легкие пушки.

Предусмотрительность генерала окупилась через три дня, в течение которых армия отдыхала, отъедалась и стиралась. Настроение у солдат поднялось, повсюду были слышны неказистые шутки, смех, кто-то пел. И когда казачий разъезд, отправленный дозором, влетел в укрепление, никто сперва даже не сообразил, что пришла беда. Урядник, чья голова обильно кровила, едва не свалился с тяжело дышащего коня у штабной палатки, был подхвачен под руки и отведен на доклад. Я подошла к остальным его бойцам и поинтересовалась произошедшем.

– Туркмены, барыня. Подловили меж сопок, троих наших посекли, одного схватили. Не смогли мы отбить, уж больно много их было, а предупредить надо было генерала.

Пока начальство выслушивало доклад, офицеры проявили инициативу и начали подгонять солдат. Те и сами привычно вооружались и занимали места за валом. Я отметила, что стрелки, вооруженные моими ружьями, оказались сведены в два отдельных отряда, которые были направлены на фланги. Артиллеристы снимали чехлы с жерл своих орудий, подтаскивали зарядные картузы и ядра.