Чтение онлайн

И, можно сказать, внимательно замолчал.

Что ж, невысказанное было мне понятно. И вступать в конфронтацию с представителем Церкви было бы откровенной глупостью.

– Люди видели то, что видели, отче. Им и решать, какие силы помогли им. Я же не собираюсь проповедовать свою веру, раз Вас это так беспокоит.

– Беспокоит, графиня, беспокоит. Силен наш народ, но духом слаб человек. Кто-то увидит чудо манихейское, в вере своей сомнения в душе посеет.

– Пусть лучше Христу молятся, – отрезала я. – Мани не велит идти к нему с корыстной мыслью о получении таланта. Да и не получится так. Я лишь один раз видела, как истинно уверовал кто-то в зрелом возрасте.

Священник покосился на Аслана и усмехнулся. Против новообращения в манихейство черкеса, до этого поклонявшегося Аллаху и Пророку его Магомету, он ничего не имел.

– Еще забавное услышала тут. Оказывается, для солдат наших возлечь с манихейкой считается грехом великим. Не знала о таком.

– А, это забавный предрассудок, есть такое, – улыбнулся отец Михаил. – Считает народ наш, что скверна через коитус передается.

– То есть мне можно и насильничания не бояться?

– Слаб человек может оказаться, так что всякое случиться может. Но да, скорее просто сожгут.

Я, до этого улыбавшаяся от предмета разговора со служителем Церкви, поперхнулась. Священник же откровенно забавлялся моей реакцией.

– Случаи бывали, Ваше Сиятельство. И, признаюсь, некоторые служители подзуживают паству свою на такой грех. Самому раз довелось спасти от костра в тамбовской деревне девчушку, каким-то образом пришедшую к Мани и проявившую Свет ваш. Еле успел отбить, пришлось попу местному пригрозить ссылкой к самоедам[1], где он среди оленей крещение бы устраивал. Не спрашивайте, что с ней дальше было, отвез я ее до Рязани, там и передал князьям Вадбольским.

Этот древний род, отложившийся когда-то от князей Белозерских, я знала. Вадбольские одни из первых в России приняли Мани в сердце своем, но с той поры его представители оставались скрытными, дальше Москвы не выбиравшимися.

И еще одна мысль пришла мне в голову от этого разговора. Которую, по уму, следовало бы породить значительно раньше для страждущей знаний головы.

– Интересно, почему манихеями и у нас, и в Европе больше становились дворяне? А в Китае, откуда учение к нам и дошло, наоборот многие простолюдины Мани познали.

– Думаю, графиня, ответ тут прост совсем. Простой народ у нас держится старых обычаев, сподвергнуть его на что-то новое тяжело. Вот, например, барские яблоки, они же земляные или чертовы, прости Господи. Ест их мужик?

Я недоуменно пожала плечами. Догадалась, что речь идет о картофеле, но не поняла, причем здесь этот овощ.

– До сих пор крестьяне порой бунтуют, отказываются его растить и есть. Им подавай репу или пшеницы на тех же полях, даже если она в их погодах и не дает урожая почти. Но нет, деды репу ели и над чахлым колоском тряслись, так и мы будем. Так и с Мани твоим, графиня: страшно отказываться от веры предков. Тут раскольников до сих пор сколько, хотя со времен Никона полтораста лет прошло, а ты говоришь про какого-то странного пророка, которого ходи[2] почитают. А вот благородные – другое дело. Фронда у них в крови, как и стремление ко всяческой мистике. Кто-то в масоны подается, а вот тут что-то новое пришло, непонятное. И начали вдруг случаться чудеса. Дворянство, графиня, давно считает себя особенным, возвышающимся над чернью, так что не удивительно, что такое зримое подтверждение этого стало модным. Удивляет меня как раз то, что не все благородные в манихейство кинулись. И радует это душу мою, что сильна оказалась вера в Христа.

Не согласиться с такими рассуждениями было сложно, даже если в чем-то они для меня были обидными. Впрочем, я сама была отдана Мани с самого детства, его почитал и отец мой, и мать, а деды и бабушки умерли еще до моего рождения. Вера была со мной с момента, когда маленькая Саша стала осознавать себя.

Со священником я болтала еще долго. Говорили мы о многом, и чем дальше, тем более интересным собеседником казался мне отец Михаил. В нем чувствовалось хорошее светское образование, не характерное для служителя Церкви в наше время. Кругозор иерея был широк, а цитировать по памяти он мог авторов, которых я даже и не читала. Даже охранники прислушивались к нашей беседе, особенно Гришка, за которым давно предполагалось некое особое воспитание, тщательно им скрываемое.

Еще больше удивляло меня мнение отца Михаила о науке. Я все больше полагала, что особенно естественная мысль будет встречать в собеседнике некое отторжение, ведь чем больше человек узнает о мире, тем чаще он сомневается в божественном его происхождении. Священника такие мысли должны были бы злить, но он, продолжая наш разговор, начатый еще в начале экспедиции, разглагольствовал о роли Церкви в научном познании.

– Вера, Александра Платоновна, раздвигает границы познания для мужа ученого. Верили люди когда-то, что твердь земная – плоская, как тарелка, но сейчас все знают, что земля наша подобна шару. Церковь принимает это и предлагает свое объяснение, основанное на непознаваемости замысла Божия. Что делает ученый? Стремится в гордыне своей познать непознаваемое. И если ему это удается, Церковь дразнит его новой тайной. Не зря же лучшие умы бьются над доказательством или опровержением существования Его.

– В самом деле? – удивилась я.

– Считаете ли Вы кенигсбергского мыслителя Канта великим мыслителем?

Здесь пришло время мне смутиться и признаться, что c трудами немца я знакома, но мало что поняла в них.

– Забавное чтение, поверьте мне! – воскликнул отец Михаил. – Сначала я негодовал, когда господин Кант стал опровергать пять доказательств Бога Фомы Аквинского, но возрадовался, когда сам он привел шестое, полагая его единственно верным.

– Такое логичное?

– Да нет, такие же досужие размышления, как и у Фомы, – отмахнулся иерей. – Но интересно. Иммануил исходил из детерменизма, если знаете, что сие слово означает…

– То, что все события взаимосвязаны друг с другом.

– Приятно поражен, графиня.

– Скорее уж я удивлена.

– Что, – усмехнулся священник, – не ожидали от попа таких познаний?

Я с веселой иронией развела руками. Ну в самом деле, в людской молве попы рисовались больше твердолобыми самодурами, но никак не теми, кто знает понятие «детерменизм», читает Канта в оригинале, так еще и понимает его.

– Господин Кант утверждает, что все в мире взаимосвязано, но поступок человека может нарушить этот закон, следуя свободе воли, которая дается лишь от Господа. И это он полагает истинным доказательством существования Его.

– Как-то сложно. И не очень логично.

– А потому что Он – непознаваем. Но наука стремится объяснить все, ищущий ум старается понять все сущее, в том числе и Бога. Вот и получается, что вера является двигателем прогресса.

– А еще стремление придумать способы надежнее убивать себе подобных, – вздохнула я.

– И это тоже, – не стал спорить отец Михаил. – Но это не в силах изменить ни я, ни Патриарх, ни Папа.

Дальнейший разговор уже не касался столь возвышенных тем, я пыталась вызнать о прошлом иерея, он же легко уходил от моих вопросов: вроде и не отказывался отвечать, но и не раскрывал свои тайны. Суть порученной ему миссии тоже так и осталась загадкой до сих пор, но зачем-то представитель Синода трясся сейчас на верблюде, стремясь попасть в далекую Индию.

Но прежде загадочной страны необходимо было пересечь Хорезм, так негостеприимно встретивший нас. Сама природа старалась помешать русской экспедиции, солнце жарило совсем немилосердно. Ланжерон вынужден был объявить привал в чахлой рощице, которая не смогла укрыть всю армию, но солдаты валились в любое подобие тени. Лошади тяжело дышали, и пара из них уже отправилась в свой лошадиный рай. Никаких разъездов хивинцев так и не показывалось, а наша разведка в авангарде тоже не заметила неприятеля ни разу.