Чтение онлайн

Тонкий серп луны зыбко светился над головой.

Это мне и нужно, бормотал Рева, расстегивая ширинку, это мне просто повезло, как чувствовал, что надо на воздух выйти.

Четыре больших бородавки возле большого пальца на правой руке давно огорчали капитана. Он их перевязывал ниткой, смазывал ляписом, обкусывал, иногда, от нечего делать, прижигал папиросой, ничего не помогало, бородавки росли и росли. Сейчас он вспомнил рецепт — помочиться на бородавки, глядя на молодой месяц, верное средство, не будут же люди врать.

Капитан, истово глядя на луну, добросовестно оросил, для верности, руку до локтя.

Только что очнувшийся и тоже вышедший на воздух Оверьянов не разделял восторгов по поводу новолуния, вздрагивал от осенней ночной свежести. Вот и пролетело лето, через месяц, глядишь, морозы начнутся, опять снег, опять валенки…

— Достань-ка что-нибудь выпить, Рева! — расстроился Оверьянов. — Ночь впереди, а мы весь день проспали… Сопьемся к хренам, а глотнуть все же надо. Скоро уедем…

Пошли по улице, прогуляться, как предложил Оверьянов, проветриться, посидеть на природе, сменить обстановку. Капитан бережно нес бутылку водки, поглядывал на месяц.

— Зайдем-ка на огонек, может, Валя дежурит сегодня, — сказал Рева, кивнув на полоску света в окне конторы. — Если там она, выпьем по-человечески, в женском обществе.

— Да у нас-то и пить нечего, — недовольно волновался Оверьянов, послушно идя за капитаном. — Куда нам еще третьего, на двоих и то мало…

Дежурная на леспромхозовском коммутаторе, хрупкая приветливая женщина, была не одна, в комнате сидел лейтенант Фишнер и встревоженно смотрел.

— Вы чего людей по ночам пугаете? — смеялась Валя, доставая из-под стола начатую бутылку спирта. — Мы с Мосей никого не ждали, разговаривали… Перебили только! Давай, Мося, рассказывай дальше!

Фишнер застеснялся, махнул рукой, выпьем лучше, потом поговорим.

Быстренько налили, выпили, помолчали, выпили еще, разговор не клеился.

Валя неожиданно разгрустилась, налила себе стакан, затем другой. Зачем мне такая жизнь, ожесточалась она, какая была гнусная, такая и осталась, такой и до смерти останется, куковать здесь в тайге, ни радости никакой, ни удовольствия, о счастье и говорить нечего. С трех лет в детдоме, кто его знает, где родители и были ли они, видела только зверство и скотство, одни свиньи вокруг, мужики с вонючими ртами, импотенты и алкаши, как она всех их ненавидит, вшивоту эту и гадость вонючую.

— Только Мося вот человек! — она обнимала за шею и целовала в щеку Фишнера. — Сразу видно, культурный и образованный. А вы все скоты, на рыле у вас написано! Я из-за вас, пиздострадателей, фригидной стала! С двенадцати лет!

Снова опьяневшие капитан и майор остолбенели от незаслуженных оскорблений.

— Идите, козлы, чего сидите! Оставьте нас в покое!

Капитан и майор важно поднялись и, услужливо пропуская друг друга, вышли.

— Подождите, товарищ майор, что я вам скажу, — зашептал Рева. — Девка-то на хер так и просится, байки рассказывает, фригидная, мол… А мы проверим, что ты за чудо такое! Фишнер-сопляк скоро свалит, а мы зайдем… Сама пьяная, ее драть в три хера надо, а она целку строит, разнылась, фригидная, говорит…

Фишнер долго не задержался, тихо спустился с крыльца, небыстро пошел по улице.

Капитан Рева, ведя майора за руку, зашел в контору.

Женщина лежала на полу, на расстеленном пальто, чуть слышно дыша, плакала.

Плохо видя в темноте, Оверьянов опустился на колени и, ощупывая перед собой пол, пополз суетливо, ориентируясь на всхлипывания. Трясущимися руками расстегивал брюки, с подвыванием дышал сухим ртом, ворчал полушутливо, не надо плакать, сейчас, сейчас, старый конь хоть и не глубоко пашет, но борозды не портит…

Над их головами капитан ерзал по полу сапогами, в спешке отрывал пуговицы.

Валя неподвижно лежала, отвернув лицо, вытянув руки вдоль тела…

Потерявшие хмель офицеры чуть ли не на цыпочках крались вдоль домов.

Месяц криво улыбался, поглядывал, покачивал рогами, грустное облачко затянуло его, холодная ночь вроде бы потеплела и оправившийся от телесного и душевного потрясения Оверьянов вдруг снова с сожалением подумал о близком отъезде…

Командировка была на полтора месяца, смело можно было бы еще пару неделек покейфовать, но что возьмешь с этих недотеп-солдат, прельстились двумя рублями, упирались, как немые, выполняли норму. И вот результат, пора возвращаться домой, всего через месяц, и все из-за этих дуралеев, передовиков-ударников.

Офицеры печально сидели на лавочке перед «Домом приезжих», с отвращением грелись на октябрьском солнце, вялые от безденежья, третий день даже на пиво не было. И одолжить не у кого, и продать нечего, единственная возможность вечером выпить, женщины угостят, а что делать до вечера…

Вчера предприимчивый Янич продал на лесопилке две бочки бензина, дали смехотворно мало, вот брезент с машин, говорили, купим с удовольствием, но это дело опасное, сразу раскроется.

— А откуда у Кушника деньги? Он, сука, не высыхает, каждый день к обеду уже на ногах не стоит! — завистливо сказал Батов.

— Нашел где-то кормушку! Может, ребята, вы меня в рабство продадите, а вырученные деньги пропьем? — горько пошутил Янич.

— Прекратите вы эти дурацкие разговоры! — угнетенный отсутствием водки Оверьянов злобствовал. — Только и слышишь — выпить, выпить! Что за ограниченные интересы у вас! Никому в голову не придет поинтересоваться, чем занят личный состав. Между прочим, политзанятия не проводились ни разу!

— А бородавки-то сошли! Вот что значит народные средства! — удовлетворенно похвастался Рева.

В конце улицы, со стороны столовой, дико и протяжно закричал человек.

Петя Кушник, насторожились офицеры, другому некому, ну да, это он…

Несколько женщин вышли из дверей конторы и магазина, тревожно интересовались, что это, где, в чем дело…

Капитан Кушник, спотыкаясь и раскачиваясь, издавая временами страшные крики, брел по улице. Вопли совпадали со странными движениями. Периодически останавливаясь, Кушник хватался руками за низ живота, делал размашистые движения вперед бедрами, попеременно поворачивая корпус то вправо, то влево.

Напротив конторы он снова заорал.

Опешившие наблюдатели увидели скромные мужские прелести капитана, неопределенного, скорее сизоватого цвета, вываленные из штанов наружу. Петя Кушник с чувством потряс бедрами, выразительно показал орган зрителям возле магазина, потом повернулся к стоящим на крыльце конторы. Закончив кричать, поплелся с незаправленным членом к гостинице, глядя в землю, чуть не падая…

Женщины смеялись, громко обменивались словами возмущения, Оверьянов с отвалившейся челюстью непроизвольно приподнялся со скамейки…