Чтение онлайн

Лейтенанты и Алексеев сидели без дела в каптерке.

В казарме темно, за окнами валил густой снег, слой льда на стеклах не пропускал тусклый свет зимнего утра.

Нагрянувший Оверьянов делал суровые складки у рта, безнадежно покачивал головой, удрученный развалом дисциплины…

— Партия и правительство проводит кампанию в пользу специализации, — с оттенком пафоса говорил Панкин. — И офицеры батареи, верные помощники партии, решили, товарищ майор, внести свой вклад в дело борьбы с дилетантизмом.

Почему занятия со своим взводом каждый должен проводить сам за себя, келейно, не логичнее ли, чтобы наилучшим образом политически подкованный офицер батареи, в нашем случае лейтенант Курко, занимался в Ленинской комнате сразу со всеми, а остальные командиры в этот момент смогут повышать свой идеологический уровень, совершенствовать военные знания или, скажем, углубленно изучать материалы очередной сессии.

— Вы очень хорошо устроились, — не нашелся как возразить Оверьянов. — Самоустранились от занятий, и вообще батарея стала неуправляемой! Смотри, Алексеев, играешь с огнем!

Майор зашел в комнатушку Панкина, командира взвода управления начальника артиллерии полка, таков был полный титул лейтенанта. Один из редких добросовестных офицеров, хвалил его Оверьянов. Минометчики ехидно кривили губы, известно, чем очаровал начальника хитрюга Панкин, поит Гнома потихоньку у себя в каптерке и поддакивает, очень просто, чего не сделаешь для спокойной жизни…

Панкин достал початую бутылку, налил себе и, побольше, Оверьянову, поставил на стол тарелку с маслом и соленым огурцом, распечатал пачку чая.

Под неодобрительным взглядом лейтенанта майор проглотил, не разжевывая, кусок масла и выпил водку.

Это был популярный, но антинаучный метод. Масло, якобы, обволакивало стенки желудка и препятствовало опьянению. Но, во-первых, когда оканчивалось предохранительное действие масляной пленки, выпитая водка внезапно атаковала организм и человек резко, неконтролируемо пьянел. А, во-вторых, зачем тогда вообще пить, пьют-то с определенной целью, чтоб охмелеть, а пить, чтобы только изо рта воняло, глупо.

Майор, видимо, науке не доверял, упорствовал в заблуждении.

Поставив пустой стакан, он набил рот сухим чаем, начал вдумчиво жевать, стараясь выделять побольше желудочного сока, делал частые поцелуйные движения, высасывал плотную массу во рту.

Панкин и тут был сторонником другого, более радикального способа отбития водочного запаха. Найдя на полке бутылку с замасленной этикеткой, налил полстакана подсолнечного масла и медленно выпил, полоща рот.

Зазвонил телефон. Давай в штаб, сказали в трубку, быстро, дембель под угрозой…

Панкин на ослабевших ногах кинулся вон из каптерки…

Будет ли выполнено постановление правительства, или командование плюет на советские законы?

Ответ должен быть однозначным и немедленным, от него зависит отношение офицеров к своим обязанностям, распалялись лейтенанты, собравшись в комнате совещаний.

— Надо потребовать ясного ответа! — кричал Казаков. — Не может быть, чтоб до сих пор никто не знал, отпустят нас или нет! Если темнят, худо будет! Тот, кто с хихиканием говорит, что законы бывают разные, бросает тень на нашу самую демократическую Конституцию! Тот дискредитирует советский парламент, законодательный форум единодушно избранных представителей народа! Тот своими безответственными высказываниями сеет сомнение среди нас, советских людей, в компетентности правительства! Такие люди должны квалифицироваться, в лучшем случае, как злопыхатели и недоброжелатели, а в худшем — как идеологические диверсанты, рассчитывающие подорвать изнутри боевой дух армии и веру народа в родное правительство!

Диатриба против врагов государства, окопавшихся в 90-м пехотном полку и манифестация в рабочее время была вызвана событием будничным, чтобы не сказать ерундовым.

В который раз, зайдя на вещевой склад поинтересоваться, намерены ли, наконец, им выдать отрезы сукна на парадные шинели, Янич, Фишнер и Батов столкнулись там с Залесским и Курицыным, пришедшими за фланелевыми портянками.

— О каком сукне вы говорите? — полушутливо удивился Залесский. — Как действовать в отношении парадных шинелей для двухгодичников, приказа еще нет. Вы не беспокойтесь, они никуда от вас не уйдут! Нам в дивизии намекнули — имеются большие шансы, что вам продлят срок службы до пяти лет!

Увидя недоверчиво-встревоженные лица, Курицын решил вступить в игру, но сделал это, как обычно, неумно.

— Ты чего, Залесский, виляешь? Надо сказать со всей определенностью — не рассчитывайте увидеть свою Хохландию раньше, чем через пять лет! Уже есть распоряжение!

Майоры засмеялись, розыгрыш удался.

Забыв о сукне, переполошившиеся лейтенанты бросились к казармам…

— Даже допуская, что это дурацкие шутки, их тактика проста! — кричал Теличко. — Как можно дольше держать нас в неведении! Чем ближе к дембелю, тем меньше мы будем думать об этой блядской службе! А пустив слух, что мы здесь на пять лет, можно надеяться, что кто-то подумает о пятилетней карьере! Будет принимать всерьез эту сраную службу, выше хера прыгать!

— Вероятно, они таким образом зондируют, как мы к этому отнесемся! — кричал Фишнер. — Надо сразу ткнуть их носом в говно, чтоб пооблизывались и поняли наше отношение!

— Шутки или нет, а мы не уйдем из штаба, пока не получим ясного ответа! — кричал Петров.

— Пусть сам Терехов скажет! — кричал Коровин. — Не какое-то бурмило, вроде Курицына, а командир полка!

Законник Северчук замахал, утихомиривая, руками.

— Садимся и пишем жалобу! Одинаковый текст, но каждый сам за себя! Коллективные жалобы в армии запрещены! Вся наша доктрина построена на коллективизме, а вот жалобы сугубо индивидуальны! Садимся и пишем!

Зашел дежурный по части, посланный на разведку, что там лейтенанты затевают, покрутился и ушел.

Когда гневное послание было почти готово, решительно вошел майор Курицын.

— Пошумели, товарищи, и хватит! Попрошу разойтись по подразделениям! Командиру сейчас некогда, да я и не вижу причины, почему он должен разговаривать с распоясавшимися подчиненными!

— Найдет время, когда в министерстве получат сразу сорок четыре жалобы!

— Вы не угрожайте! — командирским голосом ответил Курицын. — Вместо службы решили заниматься крючкотворством! Я не пойму, вы что, против Советской власти?!

На него стало жалко смотреть, в сущности, человек не виноват, дурак он или нет, бедняга майор Курицын не знал простой вещи, что возмущенная и возбужденная толпа, а по-научному коллектив, может многое позволить себе, а уж тем более не посчитается с мельчайшей личностью помощника начальника штаба.

Иногда полезно напрячь умишко и выбирать выражения, здесь все прежде всего советские люди, патриоты, а не говняные офицеры, никому не позволено, а тем более полуграмотному майору, оскорблять народ, не умеете разговаривать с людьми, идите пасите свиней, семечками торгуйте, а не поливайте грязью достоинство советского человека, вы не в пивной и не в трактире, если коллектив законно негодует, это вина начальников, зажравшихся и отъевшихся у бесплатной кормушки, ревели лейтенанты, вкладывая в свое осатанение всю обиду и злость, к которым раздавленный майор имел только косвенное отношение…