Сарасина никки. Одинокая луна в Сарасина
Шрифт:
Мне ответили:
На каменистом взморье Сколько мы ни искали, Нет ни ракушки — напрасны Были труды рыбачек, Лишь рукава солоны. [118]И ещё одна дама так написала:
Если бы не росла В бухте морская трава, Что зовут мирумэ — «встреча», На пенных скалах рыбачка Не ждала бы у моря погоды. [119]118
На каменистом взморье… — Стихотворение построено на омонимии слова «каи», имеющего значение «морские ракушки» и «выгода». Смысл стихотворения — тщета придворной службы, не принесшей этим дамам высокого положения или дохода.
119
Если бы не росла… —Пафос этого стихотворения в том, что служба при дворе ценна для автора лишь возможностью встреч с духовно близкими людьми.
Одна особа, с которой вот так же мы были душевно близки и всегда поверяли друг другу печали и радости этой быстротечной жизни, теперь уехала в провинцию Тикудзэн [120] . Некоторое время спустя, когда на небе взошёл особенно яркий месяц, я вспомнила, как такой же ясной ночью мы встретились с ней во дворце и не смыкая глаз до рассвета любовались луной. С неясностью предаваясь этим воспоминаниям, я уснула, и мне словно наяву привиделось, будто мы снова с нею вместе во дворце. Я так обрадовалась, что пробудилась — это оказался только сон. Луна уже касалась гребня гор. «Уж лучше бы не просыпаться!» [121] — и обращая взор к месяцу, я сложила
120
Провинция Тикудзэн — старое название земель на севере нынешней префектуры Фукуока (остров Кюсю).
121
«Уж лучше бы не просыпаться!»— Аллюзия на известное любовное стихотворение поэтессы Оно-но Комати (IX в.), приводим его в переводе А. Долина:
В помраченье любви Сквозь сон мне привиделся милый — Если б знать я могла, Что пришёл он лишь в сновиденье, Никогда бы не просыпалась!..Отсылка к любовному стихотворению позволяет предположить, что в действительности автор дневника тоскует не о своей знакомой даме, а о мужчине, и, скорее всего, это Минамото-но Сукэмити (см. коммент.87). Минамото-но Сукэмити по слркбе находился в это время в провинции Тикудзэн, как и адресат стихотворения.
Мне нужно было осенью поехать по делам в Идзуми [122] . После Ёдо [123] дорога была так красива, столько было интересного, что описать это у меня не хватит слов. Когда мы остановились на ночлег в Такахама, вечер был очень тёмный, и в густых сумерках слышался плеск от вёсел. Сказали, что это лодка певичек. Мои люди заинтересовались и поманили их пристать к нашему борту. Издали, при свете факелов, артистка выглядела изысканно, когда в своём кимоно с очень длинными рукавами пела, прикрывая лицо веером.
122
Мне нужно было осенью поехать по делам в Идзуми. —Старая провинция Идзуми находилась на юге нынешней префектуры Осака. Возможно, автор дневника ездила навестить своего брата Сугавара-но Садаёси, который служил губернатором Идзуми.
123
Ёдо — местность на юге города Киото на берегу реки Ёдогава. От Ёдо героиня продолжала свой путь в провинцию Идзуми по воде.
На следующий день, когда солнце уже заходило за кромку гор, мы добрались до бухты Сумиёси [124] . И небо, сплошь затянутое туманом, и верхушки сосен, и гладь моря, и берег с набегающими волнами были столь прекрасны, что никакой рисунок не смог бы этого передать.
Как ни скажи, С чем ни сравни, Это едва ли опишешь — Вечер осенней порой В бухте Сумиёси.124
Бухта Сумиёси — бухта в устье реки Ёдогава, неоднократно воспета в стихах.
Наша лодка уплывала прочь, а я, обернувшись назад, всё глядела и никак не могла налюбоваться.
Когда зимой мы возвращались в столицу, то садились на лодки в бухте Оцу [125] . Как раз в тот вечер поднялся ветер с дождём и так разбушевался, что казалось — скалы сдвинутся с места. Ударила гроза, волны с шумом бились о берег, неистово дул ветер. Всё это наводило ужас, и мне казалось, что жизни настал конец. Лодки наши втащили на высокое место, и там мы ждали рассвета. Утром дождь утих, но ветер всё так же дул, и плыть на лодке было нельзя. Пути нам не было, и мы оставались на том холме пять или шесть дней.
125
Бухта Оцу — бухта в устье реки Оцугава, впадающей в Осакский залив.
Наконец, утомившись, немного ослабел и ветер. Я приподняла навес лодки и выглянула вечерний прилив прибывал прямо на глазах, и пронзительный крик журавлей над заливом бередил душу.
Пришли здешние люди, они сказали:
— Если бы вы той ночью отплыли из бухты и попытались пристать в Исидзу [126] , от этого судна не осталось бы и следов!
Страшно было услышать такое.
А если бы в бушующее море, Опередив грозу, Ушёл корабль? Как без следа исчезли волны в Исидзу, Растаяла бы я?126
Исидзу — бухта в устье реки Исидзугава, впадающей в Осакский залив, находится примерно на полпути от Оцу до Сумиёси.
Жизнь моя складывалась так, что сердце не отпускали тревоги — то одно, то другое. Вот и служба во дворце: если бы я с самого начала безотлучно была при дворе, наверное, всё было бы иначе, но я являлась лишь от случая к случаю — едва ли из этого могло выйти что-нибудь стоящее. Годы мои всё прибавляются — пристало ли равняться с молодыми? — думалось мне. Да и телесные недуги умножились, теперь даже на богомолье я не могла ходить столько, сколько мне хотелось бы. Оставила я и бдения в дальних обителях, которые прежде время от времени совершала. Предчувствуя, что жить осталось недолго, я ложилась и вставала с мыслью о том, как бы устроить будущее моих малолетних детей, пока сама я ещё с ними, в этом мире.
Продвижение мужа по службе, ожидаемое нами с большим нетерпением и надеждой, решилось осенью, но вопреки нашим помыслам, назначение было в очень отдалённую провинцию [127] , что разочаровало нас несказанно. Но мне объяснили, что это не дальше провинции за восточным трактом, где я бывала с отцом, и волей-неволей я спешно принялась готовить всё к отъезду.
«Выход из ворот» был назначен на десятый день восьмой луны, из дома дочери моего мужа [128] , она совсем недавно туда переселилась. Нам не дано знать будущее, и в те дни у нас было очень оживлённо и весело, много людей приходило, было даже шумно.
127
…назначение было в очень отдаленную провинцию… —Имеется в виду провинция Синано (ныне префектура Нагано), куда Татибана-но Тосимити в 1057 г. получил назначение на должность губернатора.
128
«Выход из ворот» был назначен на десятый день восьмой луны, из дома дочери моего мужа… — О церемонии «выхода из ворот» см. коммент.4. «Дочь мужа», возможно, была ребёнком Татибана-но Тосимити от другой женщины, но это могла быть и дочь автора дневника, точных сведений нет.
Уезжали двадцать седьмого числа, сын тоже ехал с отцом. В нижнем одеянии алого шёлка, в двустороннем кафтане, в тканых из лиловой парчи шароварах, при мече, он следовал за отцом, который также нарядился в голубые шаровары и охотничий кафтан. Возле крытой галереи они оседлали своих коней.
После шума и сутолоки отъезда я чувствовала себя точно потерянная, не зная, за что взяться. Теперь уже мне было ведомо, что путь их лежит не очень далеко, и я не тревожилась так, как это бывало прежде, поэтому когда вернулись провожавшие их люди и рассказали, что отъезд привлёк всеобщее внимание своей пышностью и что над отъезжавшими вспыхнул необыкновенно большой огонь «хитодама» [129] , который поплыл в сторону столицы, я решила, что он имеет отношение к кому-то из свиты. Мысль о том, что это очень дурной знак, совершенно не приходила мне в голову.
129
…над отъезжавшими вспыхнул необыкновенно большой огонь «хитодама»… — Фосфоресцирующие огоньки в ночном воздухе считались душами тех, кто скоро умрёт.
Отныне у меня не было других забот, кроме той, чтобы поднять на ноги младших детей.
На следующий год в четвёртую луну муж вернулся, мы были вместе лето и осень. Двадцать пятого числа девятого месяца он заболел, а пятого числа десятого месяца его не стало. Я была как во сне, за всю мою жизнь я не переживала подобного. Вот оно, отражение в зеркале храма Хасэ, та тень, распростершаяся на полу в рыданиях! А отражение, что сулило радость, так и не сбылось. И отныне ему уже не суждено сбыться…
Двадцать третьего числа ночью дым погребения без следа растаял в облаках. Воспоминания о том, как тогда, осенью, я любовалась нарядным сыном, следовавшим в свите отца, мешались с нынешней картиной: в чёрном-чёрном одеянии, со скорбной траурной накидкой поверх, сын шёл за катафалком, плача и плача…
Не подберу, с чем сравнить моё состояние, но мне казалось, будто я заблудилась в снах, и как знать — может быть, покойный видел меня в этот момент?
Если бы с ранних лет я не влеклась душою лишь к бесполезным сочинениям и стихам, если бы с утра до вечера помнила о молитве, совершала обряды, возможно, мне не пришлось бы увидеть эти сны тщеты земной. Во время моего бдения в храме Хасэ было мне сказано: «Веточка сути из храма Инари», — эту веточку дали мне не зря. Надо было тут же, не откладывая, совершить паломничество в Инари — тогда, быть может, всё сложилось бы иначе! Многие годы толкователи разъясняли мне, что в моём сне слова: «Молись богине Аматэрасу!» — сулят будущность кормилицы высочайших особ, жизнь во дворце, покровительство императора и императрицы, однако ничего из этого не сбылось. Лишь печальное отражение в зеркале оправдалось в точности — и горько это, и досадно…