Чтение онлайн

Пока же было ясно одно - это самое дело теперь надолго откладывается.

7

Посапывая от натуги, словно загнанный конь, Канит, в который уже раз за долгую зимнюю ночь, усердно топтал вздыбленным "жеребцом" широкий мясистый зад жены старшего брата Радамасада Акасты. Они лежали на правом боку, утопая в мягких овчинах широкого акастиного ложа. Руки Канита (правая просунута под мягким женским боком) свирепо терзали огромные, тугие, как наполненные под завязку бузатом бурдюки, груди Акасты, губы непрестанно целовали гладкую, тёплую кожу на её лопатках, левом плече, шее, скуле, наконец отыскали в кромешной тьме её распахнутые то ли в улыбке, то ли в немом крике жаркие уста. И хоть угли в стоявшей где-то посреди комнаты глиняной жаровне давно остыли, а шерстяное покрывало, которым они поначалу укрывались, сползло куда-то к ступням, занятые делом, они не чувствовали холода - обоим было жарко.

На другой же день после возвращения Скилака из боспорского похода Радамасад с младшими жёнами и их детьми уехал к себе в Напит, вновь оставив старшую жену Акасту в Таване на положении соломенной вдовы. За прошедший с той поры месяц с лишним 15-летний Канит, давно вожделённо поедавший голодными глазами пышнотелую жену старшего брата, поборов, наконец, страх и стыд, сумел протоптать тайную тропку в её одинокую спальню, успокаивая себя тем, что раз Радамасад не взял её с собой в Напит, как других жён, значит, любовь его к ней остыла, а с неё, если он разок-другой ею попользуется, не убудет. Горькие события минувшей осени научили его одному: если хочется потешиться с девкой или бабой, не жди неизвестно чего, как Савмак, а то сегодня ты жив, а завтра...

Задохнувшись, Канит оторвался от алчных губ Акасты, перевернул её на живот и, переводя дух, с полминуты полежал на ней, как на мягкой пуховой перине, сладко чувствуя, как она, что та кобылица, играет под ним пухлыми желейными ягодицами. Крепко, как поводья, сжав её утопающие в длинношерстной овчине груди, Канит вновь "закусил удила", резво поскакав на её мягком, упруго пружинящем заду, с каждой минутой всё убыстряя и убыстряя темп скачки. Наконец, минут через семь-восемь, уже задыхаясь и весь покрывшись "мылом", почувствовав приближение желанного конца сладкой муки, он сел ей на толстые ляжки, затиснул своего изнурённого бешеной скачкой "жеребца" между её мягких гороподобных ягодиц и, сделав несколько коротких плавных движений, с наслаждением оросил её спину липким мужским "молоком".

Сделав своё дело, Канит отвалился в сторону и, закинув руки за голову, удовлетворённо вытянулся на спине. Акаста тотчас повернулась к нему и принялась благодарно целовать его острое мальчишечье плечо и бурно вздымающуюся грудь, с нежностью оглаживая тёплой ладонью его впалый живот и узкое, стройное бедро. Ощущать безраздельную власть над красивой, гладкотелой 30-летней женщиной, послушной любому его желанию, как хорошо выезженная лошадь, ему, 15-летнему юнцу, только-только научившемуся пользоваться своим тайным "оружием", было невыразимо приятно.

– Счас я малость передохну и оседлаю тебя ещё разок, - сказал он, кладя руку ей на грудь.

– Какой же ты ненасытный!
– довольно усмехнулась она и жарко чмокнула его в щёку.
– Нет, миленький, на сегодня, пожалуй, хватит. Вон как я тебя загоняла - одна кожа да кости, хе-хе-хе!.. Надобно тебя поберечь. Да и ночь уже, наверное, на исходе, - вздохнула она с видимым сожалением.
– Тебе пора уходить, а то как бы не было беды.

– Ну, ладно, пожалуй, пойду, - согласился он, отпустив с неохотой её грудь. Череда непрестанных ночных скачек на Акасте и вправду немного его утомила.

Сев на ложе, Канит нащупал ногами на полу свою одёжу и стал не спеша, на ощупь одеваться. Перекатившись на другую сторону широкого ложа, Акаста проворно влезла через голову в длинную сорочку, накинула на голову и плечи тёмную пуховую шаль, сунула ступни в обшитые серым заячьим мехом полусапожки и осторожно двинулась к двери.

– Пойду, гляну, нет ли кого во дворе.

– Угу...

Нашарив рукой у стены башлык (пояс и оружие он в свои ночные вылазки к Акасте не брал), Канит нахлобучил его поглубже на голову, больно стукнувшись в темноте коленом о глиняную греческую жаровню, прокрался на ощупь к окну и открыл ставню. Подошедшая с другой стороны Акаста шепнула, что всё спокойно, и он привычно выскользнул гибким ужом через узкое оконце наружу.

На дворе было почти так же темно, как и в доме, только заметно холоднее - землю и лужи сковал лёгкий морозец. На тёмном небе, в редких разрывах чёрных облаков, мерцали одинокие огоньки далёких небесных костров.

Не обращая внимания на вертевшегося под ногами дворового пса, для которого он был своим, Канит наложил пятерни на прикрытые тонкой сорочкой массивные округлости бёдер Акасты, вдавил её спиной в обложенную соломенными снопами стену у открытого окна и вгрызся в её покорно подавшиеся навстречу губы страстным прощальным поцелуем.

– Так я приду завтра?
– шепнул он, скользнув горячими губами от рта по гладкой скуле к её уху.

– Приходи...

Оторвавшись наконец от сладкого бабьего тела, Канит, пригнувшись, бесшумно проскользнул вдоль стен к воротам, подтянулся на руках и с кошачьей ловкостью скакнул на ту сторону, чтобы, сделав круг проулками, пробраться на родное подворье с противоположной стороны. Ласково трепля по кудлатому загривку жавшегося к её ногам пса, Акаста дождалась, пока Канит перемахнул через ворота, запахнулась поплотнее в шаль и, улыбаясь, пошла в дом.

Часа через три после рассвета в дом вождя зашёл Сакдарис. Войдя в комнату Канита, он мельком глянул на аккуратно застеленное пустое ложе Савмака и тотчас перевёл взгляд на лежавшего, утопив лицо к расшитой красными конями подушке, на низкой кипе овчин у противоположной стены Канита.

– Всё дрыхнешь, соня?
– Сакдарис бесцеремонно поддал носком скифика в голую пятку приятеля.
– Вставай, лежебока - давно день на дворе.

– Угу, счас, эх-хе-э... встану...

Перевернувшись на спину, Канит сладко зевнул во весь рот и потянулся, глядя из под опухших от сна век на ухмыляющегося двоюродного брата, отчего треугольная розовая вмятина, оставленная пару месяцев назад греческим копьём под его левым глазом, которой он очень гордился, сделалась глубже, словно ямочка на щеке улыбающейся девчонки.

– Что, небось, всю ночь служаночку объезжал? Ге-ге-э!.. Поехали теперь ушастых погоняем!

– Угу... Счас только укушу чего-нибудь наскоро, и поедем.

Откинув чёрную лохматую бурку, служившую ему одеялом, Канит стал торопливо одеваться. Сказав, что они ждут его через десять минут возле Верхних ворот, Сакдарис отправился к себе.

Заглянув по пути на поварню в комнату к сёстрам, Канит застал на месте обеих. Вжавшись спиной и затылком в прислонённые к высокой резной деревянной спинке греческой кровати подушки, Мирсина с отсутствующим видом наматывала на длинное веретено пряжу, которую распускала с пушистого клубка сидевшая в её ногах Госа. На бобровом покрывале между бедром Мирсины и завешенной цветастым ковром, с плавающими в озере лебедями, стеной, свернувшись в клубок и спрятав нос в пушистом хвосте, отсыпалась после ночной охоты любимая белая кошка Мирсины Пушинка.