Чтение онлайн

Съехавшись вплотную, Канит назвал себя, и чабан, прикрикнув на лаявших псов, махнув себе за спину закреплённым на короткой палке бараньим черепом, внутри которого с дробным грохотом перекатывался сухой горох, направил сына вождя и его товарищей к невидимому по ту сторону кошары жилью.

Поехав в указанном направлении, юноши скоро наткнулись на обтянутую толстыми бычьими шкурами боковину упиравшейся задком в плетень кибитки на высоких дощатых колёсах. Объехав её, они обнаружили за ней похожий на белую войлочную женскую шапку приземистый шатёр, от которого на них тотчас пахнуло сквозь снежную замять сладким дымком.

Наскоро привязав коней к деревянным рёбрам кибитки, замёрзшие охотники поспешили в шатёр. Не сразу отыскав плотно запахнутый и придавленный изнутри от ветра камнем полог, Канит первым занырнул внутрь. Стянув головы обшитый заячьим мехом башлык, он распрямился и поднял глаза, готовясь поздороваться с хозяевами, да так и застыл у порога с приоткрытым удивлённо ртом, неожиданно обнаружив себя в девичьем царстве.

В центре шатра, в сложенном из булыжников нешироком кругу жадно пожирал толстые хворостины весёлый огонь, облизывая гибкими красно-жёлтыми языками закопчённые бока висящего на треноге медного казана. Напротив входа над казаном склонилась с длинной деревянной ложкой в руке миловидная круглолицая девушка лет 15-16-ти в расшитом мелким бисером длиннополом кафтане, зелёных шароварах и меховой шапочке, из-под которой ниспадала на согнутую спину толстая тёмно-русая коса. Справа от юной поварихи сидели на коленях две девчонки помоложе, поддерживавшие в очаге огонь, ломая и подбрасывая в него по мере надобности сложенные в кучу за спиной хворостины: одной на вид было лет 12, а другой, сидевшей ближе к выходу, и вовсе ещё впору было в куклы играть. Но Канит лишь мельком глянул на их озарённые багровыми отблесками лица, разом обратившиеся с удивлением, любопытством и испугом к застывшему в растерянности у входа незнакомцу: взгляд его невольно приковала сидевшая справа от очага молодая женщина, кормившая грудью младенца. Её обрамлённое волнистыми светло-рыжими волосами овальное лицо с продолговатыми тёмными глазами показалось Каниту удивительно красивым, не говоря уж о выставленных, словно напоказ, из отороченного тонкой голубой вышивкой разреза сорочки сочных полушариях грудей, с большими пунцовыми сосками (на правой, к которой приник крошечным ротиком младенец, ровно посредине сидела тёмно-коричневая муха), к которым тотчас прилип его взгляд. Никак не ожидавший увидеть здесь такую красавицу, Канит почувствовал, что его пробудившемуся между ногами хищному зверьку стало вдруг тесно в штанах, и густо покраснел под обращёнными на него девичьими взглядами. Скользнув блеснувшим из-под густой опушки ресниц лукавым взглядом от скрытого в дорогих ножнах акинака к растерянному лицу незнакомого юноши, молодая мать неспешно накинула свободной правой рукой на голову лежавшую у неё на плечах длинную цветастую шаль, прикрыв от его охваченного жадным любопытством взгляда часть своего лица и сосущего грудь младенца.

Тем часом позади застывшего столбом у порога Канита в шатёр залезли Сакдарис с малым Госоном и, отерев с лиц белую порошу, тоже с удивлением уставились из-за его плеч на сидевших у огня девчонок. Приоткрыв в лукавой улыбке два ряда прекрасных жемчужных зубов, кормящая сосунка молодка направила заблудившихся юношей в соседний шатёр, в котором укрылись от непогоды их приехавшие ранее товарищи. Чувствуя, как с охваченного огнём лица стекают за ворот холодные струйки растаявших снежинок, Канит поспешно развернулся и, подталкивая в спину Сакдариса, вывалился из девичьего шатра.

Окунувшись опять в снеговое облако, юноши разглядели в 5-6 шагах тёмный силуэт второго шатра и, отыскав прикрытый пушистой волчьей шкурой вход, поспешили нырнуть в его окутанное сизой дымкой тёплое нутро. Едва Сакдарис, Госон, Канит скинули у порога башлыки, навстречу им полетели радостные возгласы, шутки и смех восьмерых их товарищей, наткнувшихся на эту кошару пятью минутами ранее и гревшихся теперь, сидя тесным кружком вокруг ярко пылавшего в центре очага. Среди них Сакдарис и Госон с радостью увидели своего брата Апафирса. Оказалось, что кошара эта принадлежит их отцу Октамасаду. Доглядала за примерно сотней находившихся в ней овец семья чабана Хомезда. Сам Хомезд находился сейчас здесь, в своём шатре. Это был невысокий, тощий старик, давно разменявший седьмой десяток, с изжёванным толстыми складками жёлтым лицом, уходящими за маленькие землистые уши с наполовину облыселой головы седыми космами, редкими усами над тонким беззубым ртом и такой же жиденькой, едва прикрывавшей подбородок и острый кадык грязно-серой козлиной бородой. Стоя на коленях справа от входа, старик ловко обдирал шкурку с добытого его гостями зайца. Сидевшая за ним широкобёдрая, широкоплечая, широкоскулая женщина средних лет, с сурово нахмуренными тёмными широкими бровями, угрюмо опущенным ртом и большими красными мужскими руками, потрошила уже ободранного зайца, бросая требуху лежавшему в нескольких шагах охотничьему псу Апафирса. Кроме них в шатре была ещё морщинистая остроносая старуха, жена Хомезда (согнувшись над висевшим над огнём большим казаном, она помешивала деревянной ложкой какое-то варево), а также 10-летний младший внук Хомезда. Второй чабан - сын Хомезда Орхам (это его встретил Канит с товарищами у ограждения кошары), вместе с другим своим сыном, охранял сейчас кошару: хозяйских овец приходилось беречь пуще глаза, ибо за каждую утащенную четвероногими либо двуногими разбойниками, или погибшую по недосмотру овцу пришлось бы отдать Октамасаду собственных овец - таков был издревле установленный порядок.

Поздоровавшись с хозяевами, новоприбывшие, потеснив уже отогревшихся товарищей, поспешили рассесться поближе к огню. Запустив в шатёр Лиса, Канит, метнув взгляд на обдираемую старым чабаном красную заячью тушку, словно вдруг о чём-то вспомнив, развернулся и вышел обратно в метель. Подойдя к покрытым белым пуховым одеялом, жавшимся друг к дружке коням, он отвязал двух зайцев побольше, потом, подумав, ещё двух, и, держа их в вытянутых руках за длинные уши, занёс в девичий шатёр. Успев бросить завистливый взгляд на лениво посасывающего полную молока розовую грудь пухлощёкого младеня и светящееся счастьем и нежностью лицо склонившейся над ним с улыбкой молодой матери, юноша положил пушистых зверьков у её ног и, отведя в сторону глаза, попросил неожиданно огрубевшим голосом принять зайцев в подарок. И, не дослушав посыпавшихся из уст красавицы благодарностей, словно стыдясь своего щедрого дара, поспешил наружу, провожаемый четырьмя парами смешливых девичьих глаз.

Вернувшись в шатёр к товарищам, Канит выразил желание, кроме полбы с зайчатиной, полакомиться зажаренным на углях мясом косули, отдав, что останется чабанам в благодарность за приют. Его предложение было встречено возгласами единодушного одобрения, и двое парней, нахлобучив башлыки, отправились к коням за косулей. Когда они положили запорошенную снегом тушу перед покончившей с разделкой зайцев неулыбчивой невесткой старого чабана, Канит, отогревавший вытянутые к огню руки, втиснувшись между Сакдарисом и сыном скептуха Асидата Асиаком, спросил старика, не позвать ли ему в подмогу одну из внучек.

– Да нет, пускай готовят ужин для отца и брата, - ответил Хомезд, нацеливаясь половчее взрезать белое брюхо косули.
– Мы с Мастой и сами справимся - дело нехитрое...

После недолгой паузы Канит, повернув лицо к Сакдарису, высказал обеспокоенность судьбой других охотников: удалось ли им найти какое-нибудь укрытие?

– Да тут и других кошар хватает. Собаки их к какой-нибудь да выведут!
– заверил старик, глянув на свернувшегося калачиком позади Канита длинномордого рыжего пса, внимательно следившего огромными коричневыми глазами за каждым движением его закровавленного ножа в предвкушении вкусной косульей требухи.

– А я думаю, как только в воздухе запахнет жареным мясом, все они окажутся тут как тут. Вот увидите, ха-ха-ха!
– обнажил в усмешке острые мелкие зубы как всегда беспечно настроенный Сакдарис.

Предположение его, однако, не оправдалось: никто больше в гости к старому Хомезду не явился. Тем не менее, двенадцать изголодавшихся ртов успешно справились с горячей наваристой кашей с зайчатиной и доброй частью косули и без своих затерявшихся в буране товарищей. Вдоволь полакомились дармовой зайчатиной и нежной косулятиной и старик чабан с малолетним внуком. Под конец ужина, во время которого Сакдарис, Апафирс, Канит и Асиак наперебой выхвалялись друг перед другом и перед семьёй чабана кто сколько и какого зверья успел добыть до бурана, Канит, обратясь к сидевшему справа спиной ко входу хозяину шатра, предложил, чтобы его женщины отнесли остатки мяса своим девкам. Поймав утвердительный кивок старика, его жена и невестка быстро собрали в вымазанные остатками каши деревянные миски не поместившееся в желудки юных охотников мясо и молча покинули шатёр, забрав с собой и малого Орхама, с детским восторгом слушавшего хвастливые охотничьи разговоры и последовавшего за бабкой и матерью с видимой неохотой.

– Чего это, отец, невестка у тебя всё время такая насупленная?
– поинтересовался Канит после того, как они ушли.
– Вроде как не рада гостям. Хоть бы разок улыбнулась.

– Э-хе-хе!.. Не вини её, молодой господин! Горе у нас... Сын её старший, Ирган, внук мой, не вернулся с Боспора. Вот она и убивается, - пояснил старый овчар и вздохнул горько, со всхлипом, смахнув корявым коричневым пальцем навернувшуюся слезу.

Быстро оправившись, Хомезд поведал притихшим охотникам, что его сын Орхам с 20-летним старшим сыном Ирганом (сам то он с двумя младшими внуками - 14-летним Хомездом и 10-летним Орхамом, - поклонившись старому царю Скилуру в устье Напита, вернулся к своим овцам) поехали с вождём и хозяином Октамасадом провожать Скилура в Неаполь. После избрания нового царя Орхам по приказу Октамасада вернулся в кошару, а Ирган отправился одвуконь с Палаком в поход, рассчитывая привезти с Боспора домой много всякого добра.

– Да, вишь, Арий рассудил иначе, - всхлипнул старик.
– Засыпали карие очи нашего Иргана чужой землёй, не довелось нам и приголубить его напоследок, навряд ли когда доведётся и поплакать на его могиле...

Старик помолчал с минуту, утирая иссохшей скрюченной ладонью сочившиеся по глубоким руслам морщин на усы слёзы.

– Осталась его Зобена в восемнадцать годков вдовой с полугодовалым младенем на руках... Эх, ну да что я жалоблюсь, - махнул рукой старый чабан, глядя в полные искреннего сочувствия и жалости глаза Канита, - у тебя самого-то там брат погиб!

В этот момент в шатёр неожиданно вернулась с застывшей на лице маской неизбывного материнского горя Маста, принеся в качестве ответного дара молодым охотникам козий бурдюк с хмельным бузатом.

– Мёртвого тела нашего Савмака никто не видел, - бросив сочувственный взгляд в её сторону, сказал Канит.
– Синта, наша нянька, говорит - сердце ей вещует, что Савмак наш жив, томится в плену у греков. Как настанет весна, буду просить отца, чтоб отпустил меня с неапольскими купцами на Боспор - хочу поискать брата... Может, и ваш Ирган попал в плен? Убитым его кто-нибудь видел?