Чтение онлайн

Тоня даже не вспомнила, что не умеет плавать.

Пару дней спустя мутная вода заполнила ее опустевшее жилище до потолка.

В нескольких метрах от затонувшей девятиэтажки дрейфовала раскрытая тетрадь. Солнечные лучи освещали ее страницы, исписанные кривым почерком.

«Наверное, это моя последняя запись. Мне сложно писать из-за ногтей. Я пару раз порезалась ими, когда моя чешуя была мягкой. Но сейчас она окрепла. Тело тоже окрепло. Оно стало высоким и сильным. Мой рот стал длинным. Зубы стали острыми. Скоро мне уже не понадобится нож. И кухня. Мне нравится есть прямо в воде. Я не хочу вылезать из нее. Мое зрение стало объемным. Я так остро чувствую каждое колебание воды, что могу всем телом видеть каждую веточку, каждый скол краски на качелях и каждый камушек на бордюре. Зачем я всю жизнь отгораживалась от мира, в котором столько всего?»

Набухшие страницы дневника потихоньку тащили его вниз. Бледно-серые пятна медленно расцветали на абзацах текста, который было некому прочитать.

«Пора наверстать упущенное. Я всегда мечтала путешествовать. Я хочу побывать во всех странах этой планеты. Хочу проплыть через Гранд-Каньон и порезвиться среди токийских небоскребов. Хочу заглянуть на дно Марианской впадины. Хочу увидеть китов – пускай даже в измененном виде. Хочу съесть много-много вкусных водяняшек.

Вода зовет меня навстречу приключениям. Дорогой дневник, ты остался последним клочком из прежней жизни, поэтому именно тебе я хочу сказать: прощай».

Первый уголок дневника ушел под воду, которая начала вкрадчиво наползать на бумагу, поглощая голубые клеточки, розовые поля, черные буквы. Уходя в глубину, тетрадь приоткрыла следующую страницу, словно желая поделиться с миром последней частью Тониной истории.

«P. S. Совсем забыла рассказать. Ко мне неожиданно вернулись воспоминания из глубокого детства – те, до которых не мог добраться ни один психотерапевт.

Я вспомнила, о чем сутки напролет кричала запертая в комнате бабушка. Она кричала о том, что видит будущее. В ее видениях мир был затоплен гнилой водой, убивающей людей. Их трупы плавились и истекали едкой жидкостью, которая помогала им склеиваться в новых существ. Она кричала, что все мы станем глиной для тел отвратительных тварей. Что наши человеческие души исчезнут без следа и что любая смерть предпочтительнее такого будущего…

Но когда она вела меня к болоту, то говорила совсем о другом.

Она обещала, что спасет меня. Что вырастит во мне невероятно острый страх перед любой грязью и вонью. Что этот страх не позволит мне даже прикоснуться к воде, которой суждено превратить людей в лишенный души материал.

И что, если я продержусь достаточно долго…

Дождусь, пока первые обитатели нового мира склеят свои тела из чужих останков, и поглощу плоть одного из них…

…То мое тело будет меняться совсем иначе.

Оно станет не материалом для тупых безобидных тварей. Оно станет тем, в чьей природе заложено питаться ими, разделывать их беззащитные мягкие туши. Разумным охотником. Самостоятельной единицей.

Я вспомнила, как тогда, у болота, бабушка велела мне быть храброй.

Потому что она должна меня испачкать».

Рыбин зашел в первую попавшуюся подворотню, сорвал крышку с бутылки и стал жадно пить. Забвение лилось внутрь, как кислород из баллона на склоне Чогори. С каждым глотком образ Ани в его мыслях становился все призрачнее. Тускнел, словно стершийся силуэт на выцветшем старом фото, пока наконец не растворился в мутной мгле, пепельной круговерти огарков потухших мыслей.

Ненадолго.

Зуев ждал его на лестнице. Он сидел на ступеньках у двери квартиры Рыбина и с видимым удовольствием смолил сигарету. Совсем как в юности. Будто не прибавилось с тех пор табличек «В подъезде курить запрещено» и домофонов на двери внизу. Как будто не прибавилось умерших жен и погибших сыновей.

– Баба Люда сказала, что ты в магазин пошел. Не думал, что это у тебя так надолго, – проворчал Зуев, а потом пристальнее вгляделся сквозь дымное облако в лицо Рыбина. И бросился к нему как раз вовремя, чтобы подхватить, не дать завалиться на побеленную стену. Солнце пробивалось сквозь покрытое трещинами и надписями стекло подъезда и плясало бликами в завитушках сигаретного дыма. От табачной гари к горлу Рыбина подкатило все выпитое полчаса назад.

Рыбин ухмыльнулся. Хотел сказать «привет», но с губ посыпалась лишь невнятица. Солнце слепило глаза, накатывал жар. Как на Сковородке – обледенелой впадине на склоне пика Ленина, где лед концентрирует и отражает солнечный свет, будто лупа, и на смену лютому холоду неожиданно приходит убийственная жара. В голове метались оглушенные остатки мыслей. Баба Люда… Старуха, жившая в квартире по соседству. Старуха, которая гоняла их с Зуевым с яблонь во дворе – их первых вершин. Старуха, которой он теперь носил продукты из магазина. Сегодня забыл. Взял только пойло…

Рыбин завозился в кармане безвольной и онемелой, будто обмороженной, рукой. Выудил и выронил на стертый коврик ключи. Зуев поднял связку, открыл дверь, не слишком бережно втолкнул Рыбина внутрь. От резких рывков в глазах помутнело, по телу волной прокатился болезненный озноб. Совсем как в девяностом, когда тот же Зуев вот так же волочил одуревшего от острейшей горной болезни Рыбина со склона Гашебрума в Пакистане. Любые физические ощущения почти всегда отражались в памяти Рыбина чем-то из альпинистского опыта – неудивительно, если подумать, ведь он отдал горам столько лет. Бо`льшую часть жизни, наверное. По крайней мере, хотелось верить, что бо`льшую – поскорей бы она уже закончилась.

Рыбин споткнулся и зарылся лицом в снег. Нет, не снег, а обувь, в беспорядке разбросанную в прихожей. Прямо в белые кроссовки. «Белые тапочки», – подумал Рыбин. Туманная связь между высокогорьем, снегом, белыми кроссовками и похоронами показалась ему столь остроумной, что он тут же попытался встать и поделиться с Зуевым этим невероятно смешным соображением. «Я так долго забирался так высоко, чтобы почувствовать себя так дерьмово, – мелькнуло в голове. – А всего-то нужно было залпом вдуть натощак дрянного коньяка».

Зуев втолкнул его в ванную. Вспыхнул свет, холодный и безжалостный, как горное солнце. Рыбин попытался засмеяться. Вместо этого его вырвало. А потом все померкло.

– Так дальше нельзя, Саш, – сказал Зуев, когда они сидели на кухне спустя несколько… минут? Часов? Дней? Рыбин не знал. Все смешалось. С мокрых волос на лицо стекали холодные струйки. В голове чуть прояснилось, и оттого стало еще хуже – казалось, каждая косточка, каждый нерв, каждая клетка в теле болезненно ноют. Но хуже всего была эта огромная пустота, ледяная каверна внутри, появившаяся в тот миг, когда Ани не стало. И теперь лишь спиртное могло ненадолго заполнить эту пустоту, предательски ложно заместить ее, как мягкий снег забивал трещины в леднике, делая их еще опаснее для неосторожных восходителей.

– Это мне решать, – пробормотал Рыбин, обхватив рукой чашку с чаем. Он хотел сказать резко, уверенно, будто он полновластный хозяин развалин своей жизни. Но голос дрогнул, опаленное рвотой горло подвело, и получилось жалко.

Зуев покачал головой. Он не собирался спорить и убеждать. Это тоже было частью философии их горного племени. Там, наверху, ты мог рассчитывать на помощь, лишь пока сам был готов бороться за жизнь. Никто не стал бы жертвовать собой ради того, кто сам не желает спасения.