Чтение онлайн

«Не твоя война. Уходи прочь, пока цел. Это не твоя война».

Два года фельдшером на передовой, казалось, напрочь отбили у Крейца саму способность размышлять. До размышлений ли, когда кругом болота, медпункт кое-как разбит на сухом островке, и раненых приходится переправлять в тыл на плотах, бредя по горло в воде? До размышлений ли, когда каждый день кругом страшно изувеченные люди, с оторванными руками и ногами? Весь островок пропитался кровью. Вот лежит боец, держит в руках собственные кишки и смотрит с мольбой – и единственная мысль: да хоть бы бедолага сознание, наконец, потерял, потому что обезболивающие закончились, а где санбат – да черт его знает… До размышлений ли, когда вместе с санитарами приходится грузить раненых в машину – и зимой окровавленные бойцы тут же примерзают к железным бортам. До размышлений ли, когда от командования спущен приказ помогать и найденным на поле боя раненым немцам – а эти запросто пристрелить могут, именно так у Крейца убили нескольких санитаров. Санитары на фронте гибли вообще постоянно, их вечно не хватало, мало кто переживал первые два боя. Да, не так себе Крейц представлял свое врачебное будущее… Но он приучил себя вообще не думать и вообще не чувствовать. Его дело малое – спасать людей. Уже даже не важно каких – своих, чужих… Просто спасать людей, покуда его самого еще не убили, а для фронтового фельдшера каждый миг вполне мог оказаться последним.

«Позади тебя не твоя земля и не твой народ».

Да, не чувствовать – это умение помогало. Один из санинструкторов, взрослый, семейный мужик, бывший под началом Крейца, все переживал, что у того, молодого парня, нет подруги. А на фронте у многих все было – и интрижки, и романы, и даже свадьбы, женщин вполне можно найти: те же медсестры, телефонистки. Не думать, не чувствовать – так было спокойнее, Крейцу и о женщинах не думалось, какие там женщины, когда всего несколько часов на сон – кромешно-черный, без сновидений, а дальше – кромешно-красный от окровавленных бинтов новый день, и снова ползешь с очередным раненым под пулями, свистящими над головой, и будешь ли жив в следующий миг – шут его знает… Под огнем неприятеля Крейц машинально бормотал обережные заговоры из старинных бабушкиных книг, а затем, чем черт не шутит, принялся учить им и свой медицинский взвод – и надо же, сработало, его санинструкторы и санитары больше не менялись постоянно, не гибли так часто на передовой. Все кругом удивлялись, говорили, что медвзвод стал «будто заговоренный», а он и правда был заговоренным.

Крейц же в период некоторого фронтового затишья даже присмотрел себе девушку, совсем молоденькую, новенькую телефонистку из разместившегося рядом с медпунктом поста связи – у нее были такие чудесные золотистые косы, будто у принцессы из почти забытых материнских шведских сказок. Только познакомились, разговорились, понравились друг другу – и Крейц встретил ее с особистом, а затем добрые люди не преминули донести ему, что телефонисточку вечером видели с тем же особистом, уже спустившим штаны. «Она, небось, с оккупированной территории, – пояснил всякое повидавший санинструктор и понимающе усмехнулся. – Проверяют. Найди себе другую, лейтенант». Крейц лишь поиграл желваками да и послал все это к чертям собачьим – будто у него других проблем мало. Перевязочный материал вот закончился, а они о бабах…

«Ты – один. Пусть все тут захлебнутся отравой, какое тебе до них дело?»

Некие «добрые люди» позаботились донести и особисту, что лейтенант медицинской службы Крейц учит свой взвод всякой разлагающей боевой дух антисоветчине – каким-то суевериям, молитвам, заклинаниям, возмутительно, да и фамилия у него, часом, не немецкая ли… И таким образом Крейц вскоре оказался перед смершевцами, среди которых был и тот самый, «проверявший» золотокосую телефонистку.

Крейц тогда опустил глаза, чтобы никто не заметил, что его маска равнодушия пошла трещинами от страха – и от дикой, оскаленной, озверелой ненависти.

– Действительно немец, что ли? – спросил тот самый особист.

– Швед, товарищ майор, – процедил Крейц.

– А русские народные заговоры-обереги откуда знаешь?

Тут Крейц все-таки вскинул на особиста глаза – потому как столько загадочного уважения послышалось ему в этом солидном слове: «заговоры-обереги». Не какая-нибудь там «антисоветская галиматья» – а поди же ты, «обереги».

Он подумал, что врать бесполезно, – все равно до истины докопаются.

– Из приемной семьи, товарищ майор. Моя… русская бабушка… была знахаркой.

– Вставай, покажу кой-чего. – Особист прошел в соседнюю комнату просторной избы, и Крейц, в ожидании самого худшего, последовал за ним.

Однако его не ударили, не зачитали приговор – просто оставили стоять посреди комнаты, где в ярко освещенном углу понуро сидел связанный пленный немец. Обер-лейтенант, судя по знакам различия.

– Башку подними, – сказал немцу особист, и сидевший подле переводчик каркнул по-немецки.

Обер-лейтенант вскинул голову – и сколько же опаляющей расплавленно-стальной злобы плескалось в его глазах! Собственная злость показалась Крейцу детским лепетом перед ревом и грохотом идущей на него танковой колонны. Один глаз у немца был темно-карий, другой блекло-голубой, а под ухом – расстегнутый ворот позволял хорошо рассмотреть – красовалось созвездие угловатых черных родинок.

– Что скажешь? – спросил особист Крейца. Уточнил: – Вот про него, – и махнул рукой на немца.

Пропадать – так хотя бы честно и смело, а не юля и мямля, как последний трус, решил Крейц, и произнес то, что просилось на язык:

– Так ведьмак он, товарищ майор. На нем прямо крупными буквами написано. Смотрите, как бы не проклял вас. Такой если проклянет – даже советская медицина будет бессильна…

Майор переглянулся с другим особистом, коротко кивнул, снова посмотрел на Крейца:

– Вас переводят в эпидемлабораторию. Все инструкции завтра получите.

– Служу Советскому Союзу, – только и сумел произнести Крейц, деревянной рукой взяв под козырек. Куда больше он опешил от неожиданного «вы», чем даже от самой новости.

Так и получилось, что в документах его, простого военфельдшера, внезапно произвели во врачи-эпидемиологи. Выдали отнюдь не эпидемиологические инструкции – отпечатанные очень ограниченным тиражом невообразимые брошюры, для написания которых явно использовались старые книги наподобие тех, что имелись в библиотеке Варвары Николаевны: как прогнать расшалившегося духа, как опознать и обезвредить ведьму, как снимать заклятья… Так и началась его новая служба – и его новая война.

«За что ты воюешь?.. Твой народ далеко, твоя земля нетронута, все, кто был тебе дорог, мертвы, у тебя здесь ничего нет.

Никого и ничего».

Теперь, на новой должности, времени для размышлений у Крейца стало куда больше.

«Так что тебе здесь нужно? Оставь всех их мне. Я заберу их с собой. Пусть их тела питают землю.

Мою землю.

Мою родную землю».

Едва рассвело, Крейцу привели нескольких пойманных по окрестным деревням жителей – вообще, местных оставалось на удивление мало, видимо, большинство успело далеко уйти. Через переводчика Крейц, плохо владевший немецким, расспросил их об этом городе: слыхали ли что о его жизни и обычаях, об отравленных водоемах. Однако деревенские ничего не знали, и непохоже было, что они врут. Еще Крейц внимательно всех осмотрел, паре человек, вызвавших некоторое подозрение, приказал раздеться, в том числе одной девушке (остальные женщины жалобно вытаращили глаза). Но никаких характерных знаков на телах этих двоих не нашел и велел одеваться. До умопомрачения накачанные нацистской пропагандой относительно «красных извергов», немки поверить не могли, что все так просто закончилось.

После Крейц в сопровождении Володьки и нескольких самых наблюдательных бойцов отправился поглядеть окрестный лес – в надежде найти потайные тропы, особые знаки на деревьях, ровно-круглые поляны – хоть что-нибудь, указывающее на злую волю, царившую в этих краях. А ведовская злая воля всегда себя проявит, потому что она противна природе – и человеческой, и природе вообще, – так, помнится, учила Варвара Николаевна.

– Ребята рассказывали, иной раз в дом заходишь, а немка уже сама юбку задирает и на постель ложится, мол, что угодно, только не убивайте, – сказал Володька, пока они шли по еще совсем темным, не отпускавшим остатки ночи улочкам в сторону моста. – Вот как они напуганы. И кое-кто из наших этим пользовался, ну потому что вроде как все по доброй воле… условно говоря.