Чтение онлайн

Помнится, патологоанатом на практике в училище, на первом курсе, советовал в подобных случаях мазать одеколоном под носом, чтобы желудок не слишком сильно в узел завязывался. Но запах и впрямь стал слабее; когда Крейц спустился, то увидел, что груда тел сильно осела, трупы будто высохли – что не могло произойти всего за пару суток. И тем не менее, тела были плоскими, будто ошметки кожуры от съеденных фруктов, какими-то… выпитыми. И только длинные волосы по-прежнему искристо, драгоценно золотились под светом солдатского фонаря.

Крейц принялся ногами расталкивать трупы в стороны. Те и впрямь оказались подозрительно легкими – пустые оболочки. Круг света метался по стенам в такт его движениям, торчащие по сторонам корни, чудилось, шевелились, росли, тянулись ближе. Несколько раз Крейц останавливался, чтобы поводить фонариком вокруг и убедиться: ему всего лишь померещилось.

И вот последнее тело, как чудовищная кукла, лениво отвалилось в сторону. Под грудой трупов и впрямь оказался проход на нижний ярус подземелья: обрамленный камнем и забранный решеткой – та была сплошь в струпьях ржавчины. Из черноты за частыми прутьями веяло сыростью и холодом.

Теперь нужно было выбрать пару самых крепких и небрезгливых бойцов. А еще – сделать факелы. Огонь очищает; ведьмы испокон веков боятся огня. В ближайшем брошенном доме разломали табуреты, разодрали найденную в кладовой мешковину на лоскуты, нашли проволоку и керосин. Следовало торопиться: солнце уже садилось.

Ржавую решетку выломали со второй попытки – та вышла из петель с влажным хрустом, будто из суставов.

– Самое место, чтобы партизанам схорониться, – заметил один из бойцов.

– Тот, кто там засел, хуже любого фрица-партизана, – сказал Крейц. – Ну что, готовы? Пули тварь могут не взять. Если что – сначала тыкать в морду факелом, потом разбираться.

Солдаты переглянулись. Явно уже пожалели, что вызвались.

Крейц сунул вниз зажженный факел: пламя затрепетало под дуновением воздуха из глубин. Прыгать было совсем невысоко. В сторону реки – и, похоже, под ней – вел низкий, узкий коридор, укрепленный грубым камнем на истрескавшемся древнем растворе.

– Ни в коем случае не трогайте корни, если попадутся, – напомнил Крейц и пошел первым. За ним последовали Володька и двое бойцов.

Сначала коридор шел круто под уклон, затем выровнялся. С низкого потолка капала вода, собираясь в лужи на каменных плитах и просачиваясь куда-то ниже. Факелы шипели, но горели исправно.

Лишь на несколько метров хватало света от огня и солдатских фонариков, прицепленных к пуговице на груди, – их Крейц приказал включить, чтобы ориентироваться: если электричество разом погаснет, значит, тварь близко. За пределами пятна света – кромешная чернота, что смотрела на Крейца из-под круглого свода, будто огромный, холодный, пронзительно-зрячий зрачок доисторического существа.

«Зачем ты сюда идешь, глупый швед? Погибнуть за чужую страну, которая никогда не была и не будет тебе родиной?»

Крейц зло мотнул головой. Шипение и треск факела складывались в отчетливые слова, а те – во фразы на его родном языке, на языке его матери и отца, что приехали в чужую землю, чтобы так скоро лечь в нее костьми в безымянной братской могиле…

«Что ты здесь ищешь, наивный швед? Оправдание своей несчастной одинокой жизни? Посмертный орденок? От государства, которое тебе впору ненавидеть так, как ты ненавидишь немцев…»

Крейц яростно ускорил шаг, сжимая факел с такой силой, что ребра ножки от табурета, из которой тот был сделан, острой болью впились в ладонь. Пропитанный керосином факел отвратительно чадил. Пламя под падающими с потолка каплями шипело и шептало – или этот шепот раздавался лишь в его голове.

«Чего ты ждешь, безумный швед? Счастья после победы? Или, может, того, что на тебя, героя, однажды кто-нибудь не донесет в твоей чужой безжалостной стране…»

– Заткнись!!! – заорал Крейц в алчную и насмешливую черноту впереди. За его спиной вскрикнул Володька, и тут до Крейца дошло, что тот уже несколько минут выкрикивает что-то, чего Крейц не слышит, оглушенный шипящим шепотом в своем сознании.

Он обернулся. Лицо Володьки в пляшущем свете огня было искажено ужасом, за ним один из солдат бежал назад, размахивая факелом, второго вовсе не было видно.

– Куда… куда они? – едва выговорил Крейц, с трудом вспоминая каждое русское слово – казалось бы, такое заученное и знакомое. Нездешний шепот лился в уши, колючей проволокой звенел в голове, язвя и раня.

– Они сказали, что не хотели на фронт, – заикаясь, произнес Володька, и Крейц вдруг понял, что электрические фонари, висящие на пуговицах гимнастерок, его и Володькиной, не светят.

– Они сказали, что в руки бы не брали повестки, но боялись…

– Да их же теперь расстреляют, – язык по-прежнему едва справлялся с русскими морфемами, и с каким-то брезгливым ужасом Крейц услышал в своей речи явный акцент, который он изжил давно, еще в детстве.

Коридор был прямым, как копье, и потому вдалеке еще было видно, как убегающий прочь боец споткнулся, выронил факел – и прежде чем тот потух, угодив в лужу, Крейц успел увидеть, как из стен к солдату метнулись тонкие тени, похожие на ветвящиеся щупальца – или же на гибкие разумные корни. Они насквозь пронзили парню горло, и тут огонь в конце коридора совсем погас.

– Георгий Янович… – Володька смотрел на него дико расширенными, обращенными внутрь себя глазами, будто прислушиваясь к чему-то, слышному лишь ему одному. – Георгий Янович, я же не просто так на филологический поступил…

– Чего?! Володька, очнись, какой филологический, пошли давай, ты сбрендил, что ли?!

– Я же книги хотел писать, – сомнамбулически продолжал Володька. – А разве они мне позволят писать то, что я хочу… Они же все искромсают… В соответствии с линией партии… У нас знаете как цензура книги режет! Или не пропускает вообще!

– Какие книги, Володь! – свободной рукой Крейц затряс парня за плечо, наконец-то ощутив, как привычная речь возвращается к нему по мере того, как отступает неслышимый шепот. – Она же дурит тебя, Володь, морок наводит, чтобы ты обессилел и сдался – и тогда она сожрет тебя с потрохами! Пошли! Зайцев, твою мать! Бегом марш!

– В Советском Союзе нет настоящей литературы, – мертвенно произнес Володька, отступая назад и опуская факел. – И никогда не будет. Так зачем это все…

– Ой дура-ак! – Крейц вцепился ему в плечо и потянул за собой. – Пошли, говорю! Не слушай ее, она тебе и не такого еще наплетет!