Чтение онлайн

«Еще как! — подумала я. — Ведь император справляется с такой огромной империей — от громадных гор до Адрии, от Бессарабии до Бодензее с Viribus unitis — это ведь был его девиз, ну а я с помощью Габора обучусь верховой езде в прекрасном Эннсе».

Но в тот вечер все выглядело уже по-другому.

Вот мы и добрались до причины моих слез перед сном. Дело было в жаргоне наездников. И тут вина не Габора, а генерала. Сейчас узнаешь, как все произошло.

Зимняя школа в новой верхней казарме — самая большая и самая лучшая во всей монархии. Входя туда, испытываешь благоговение. Но оно тут же улетучивается, как только тебе нужно сесть верхом на лошадь, первый раз в жизни, на лошадь, которую ты почти не знаешь, а тебе надо на этой скотине утвердиться, и ты одна-одинешенька под суровым татарским взглядом знаменитого наездника, гусарского генерала.

То есть сначала мы были не одни. Напротив! Все сбежались, чтобы поглазеть на мои первые опыты: Аттила Надь, который опять выглядел как голодный волк, граф Шандор с гостями из замка Эннсэг, совершенно чужими людьми! И, конечно, принцесса Валери с капитаном Шиллером, не говоря уже о тетушке Юлиане и Эрмине. А Габор опять был холоден и деловит, как всегда в присутствии господина папа.

Но самым большим разочарованием было то, что не он помогал мне забраться на Аду. Это сделал генерал. Он вытянул руку, я должна была поставить на нее свою ногу, после чего он поднял меня безо всяких усилий, словно пушинку. Сидеть верхом было нетрудно. Но я так радовалась, предвкушая прикосновения Габора, его близость ко мне. А он только держал повод.

Совершенно несчастная, я восседала на лошади в какой-то странной, развернутой влево позе и держала равновесие. Это было нелегко. Один толчок следовал за другим, меня так растрясло, что уже ничего не хотелось. А это дамское седло! Такое жесткое!

Кроме того, я чувствовала себя ужасно безобразной в этом старом кофейном платье для верховой езды из театральной костюмерной, с черным веером на запястье и в плоской коричневой шляпке фирмы Фладе на голове, скрывавшей мою чудесную прическу. Я была зашнурована на пятьдесят сантиметров. И хотя я не так уж плохо чувствовала себя на Адиной спине, меня не покидал страх высоты. Остальные смеялись, шутили, рассказывали разные истории о своих первых уроках верховой езды, как будто меня здесь вовсе не было.

Генерал не спускал с меня глаз.

— Неплохо сидит, — сказал он наконец, — но слишком зажата. Это ничем неоправданный страх. Габор, растолкуй это нашей голубке.

— Хорошо, папа. Фройляйн Хюбш, послушайте меня, пожалуйста. С мужского седла очень легко соскользнуть. Но у вас мягкое седло. И на таком седле вы сидите прочно.

— Верно! — пророкотал генерал. — Крепко держаться за седло. И улыбаться. Счастливое выражение лица, даже если вас режут на куски. — Затем он обратился к зрителям. — Господа, так дело не пойдет. Мешает каждое слово. Мне нужен абсолютный покой. Вынужден просить вас оставить нас одних. Эрми-нени, это касается и вас.

— Нет! — возразила Эрмина.

— У вас отпуск. Вернетесь через пятьдесят минут и заберете свою девочку. И ни секундой раньше! Это приказ.

Тон не терпел возражений. Распрощались с веселыми напутствиями и пожеланиями удачи, а Аттила даже послал мне воздушный поцелуй. Тем не менее, отвага покинула меня. Я охотно осталась бы наедине с Габором, но оставаться с ним и его папа без Эрмины мне совсем не хотелось. Я вдруг отчетливо поняла — случится что-то ужасное. И впрямь!

Едва Эрмина исчезла из поля зрения, я, потеряв равновесие, опрокинулась назад вправо, повиснув, как почтовый мешок, поперек хребта Ады. Голова моя свисала вниз. Шляпа слетела. Прекрасная прическа рассыпалась, и мои длинные черные локоны касались песка. Из последних сил я вцепилась в седло.

— На помощь! — крикнула я, задыхаясь. — Помогите… пожалуйста… помогите!

— Она похожа на похищенную сабинянку, — с наслаждением заметил генерал. — Честно говоря, пленительная картина. — Затем он подал знак Габору, Ада остановилась, и генерал собственноручно вернул меня на место.

— Прошу прощения, — сказала я, с трудом переводя дыхание, — но кажется, мне не по силам верховая езда. Мне уже сейчас не хватает воздуха. Как же… дело пойдет дальше?

— Осмелюсь сделать предложение, — Габор поднял мою шляпу, отчищая ее от песка. — Папа, вы позволите? Фройляйн Хюбш, я предлагаю вам на время тренировок отказаться от своего инструмента пыток, я имею в виду, извините, корсет. Мне тоже не удалось бы научиться скакать за такое короткое время с щипцами из китового уса, которые сдавливают тело.

Я побледнела. Без корсета? Да затянутая талия — единственное привлекательное место в этом ужасном коричневом платье. И отказаться от этого? Чтобы он увидел, какая я еще плоская на самом деле? Только через мой труп. Я никогда не покажусь без корсета ни перед генералом, ни перед Габором, это я твердо решила.

Зольтан фон Бороши с сомнением посмотрел на сына. Заботливо расправил складки моего платья и каким-то трогательным движением откинул назад мои длинные локоны, которые, свободно рассыпавшись по плечам, доставали талии.

— Оставь ее в покое, — пробормотал он, — ты что, не видишь, она этого не хочет?

— Но, папа, сударыня, гораздо полезней…

— Полезней? Ну, об этом незачем и говорить. Разве польза интересует хоть одну женщину? Женщина хочет быть красивой, даже если это грозит ей гибелью. Коли того потребует мода, она гвозди себе в колени вобьет. Без корсета! Как ты только мог сделать такое нелепое предложение! Габор, ты и понятия не имеешь о том, что такое прекрасный пол, и незачем рот открывать.

Габор молчал, а я напряженно смотрела в землю.

Меня раскусили! Уж лучше это, чем снять корсет. Ада снова пришла в движение. Я молча вцепилась в седло, поклявшись, что этого больше со мной никогда не случится. Вверх-вниз! Вверх-вниз! Господь создал лошадиную спину вовсе не для того, чтобы на ней сидели. Эти вечные толчки. Я уже наверняка вся была в синяках. Кроме того, седло впивалось…

Генерал напряженно наблюдал за мною. Потом горделиво направился к своему сыну, сказал ему что-то по-венгерски, что, я не поняла. После чего вернулся ко мне.

— Что это за страдальческий вид? — закричал он внезапно изменившимся тоном. Он звучал почти враждебно. — Если кто-то и вправе чувствовать себя оскорбленным, то это моя лошадка. Дамское седло такое тяжелое, вес распределяется неравномерно, что обременяет животное. И тем не менее она браво шагает, моя Ада, и не артачится, чертовка эдакая. Габор, ты что, заснул? Живее! Живее! В темпе. Больше перца!

Ада ускорила шаг, а я отчаянно удерживала равновесие. Вверх-вниз! Вверх-вниз! А если я упаду? Во мне поднимался жгучий страх.