Чтение онлайн

— Я не знаю.

— Все еще нет? — разочарованно сказала Эрмина.

— Он даже намеков не делал. А что он вам говорит в мое отсутствие?

— Ни слова. А когда его кто-нибудь спрашивает, в отеле… — Эрмина чихнула несколько раз подряд. — О, пардон, я начинаю замерзать. Когда его кто-нибудь спрашивает, он отвечает сатанинской ухмылкой, и никто ничего не может понять.

Этого-то я и боялась.

Я молча вышла с озябшей Эрминой к воротам дожидаться бургомистра. По дороге домой я тоже не проронила ни слова. Безмолвно сидела в удобном маленьком экипаже с закрытым верхом, защищавшим от дождя, держала Эрмину за руку, чтобы согреть ее, и испытывала чувство стыда.

Одна-единственная похвала за одиннадцать дней означала только одно: во мне ошиблись. И все было просто представлением. Поэтому грубый тон, плохое настроение. Пари проиграно. Генерал знал это. И Габор тоже.

Боже мой, столько усилий — и ради чего?

Я еще не упоминала, что вся моя жизнь теперь определялась нашим генералом. Все изменилось за одну неделю, меня держали взаперти, словно несчастную языческую деву перед закланием на великий праздник.

Мне запретили все. Кроме занятий английским, все было забыто — живопись, музицирование, писание писем, прогулки в экипаже, визиты. Мне не позволили взять роль в прелестной новой пьесе «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюля Верна. Не разрешали посещать репетиции церковного хора и участвовать в концертах хорового общества. Я не могла носить локоны распущенными, их каждый день заплетали в толстую косу под девизом: во всем должен быть порядок. И в прическе тоже. Мне не разрешили поехать в Штирию по приглашению господина бургомистра, обновлявшего свой новехонький экипаж с мягкими кожаными сиденьями. С ним отправился союз юных дев. А также Габор и генерал. Я была отгорожена ото всего мира, и разрешалось мне только читать истории о лошадях, которые присылали мне в комнату, и есть, как молотильщик, каждый день второй завтрак по-венгерски, а чтобы у меня прибавилось сил, хорошенько отдыхать, — и все для того, чтобы потом ежедневно утверждаться на спине у Ады, с неизменной улыбкой, как будто это доставляло мне огромное удовольствие.

И я исправно подчинилась такому распорядку, чтобы быть ближе к Габору. Потому что я хотела выиграть для него. Однако с каждым новым днем без похвал во мне росло новое чувство — протест.

Во вторник 27 июля меня наконец прорвало. Две недели я рабски подчинялась, но теперь буду делать то, что мне нравится.

Уже утром я знала: сегодня будет значительный день. Во-первых, снова светило солнце, после двух суток дождей. Воздух был легким и теплым, и у меня ничего не болело. Произошло чудо — плечи, руки, стопы, спина и неназываемое перестали вдруг причинять боль. Я могла сидеть, ходить, лежать, стоять — и нигде не тянуло, не кололо, не ломило. В первый раз с начала занятий я снова почувствовала себя человеком, и во мне взыграли бунтарские мысли.

Я так ясно помню: я сидела за письменным столом, передо мной лежал мой тайный дневник, куда я записывала, хотя перо отказывалось фиксировать, слова, которые позволял себе генерал, все это свинство. И вдруг я подумала: а почему? Почему я должна делать то, что требует от меня Зольтан фон Бороши?

Конечно, меня так воспитали. Молодежь юна, глупа и прожорлива, она обязана почитать старших. Без них я пропала бы с голоду и осталась на улице безо всякой помощи. Но и взрослые не такие уж праведники. Мой ужасный батюшка промотал мое приданое. Генерал превзошел всех кучеров по части грязных ругательств. Обозвал меня бестией. У всех от меня были тайны, у тетушки, дядюшки Луи, даже Эрмина лгала, когда дело касалось родственников. Что ж, крутые нравы накладывают свой отпечаток.

Бороши, отец и сын, были сегодня в гостях в замке Эннсэг. Эрмина и принцесса Валери тоже. Там давали большой обед, меня из этого мероприятия исключили. Но одно я знала: раньше трех они не вернутся. Так сказала мне тетушка.

Впервые за долгое время я была в отеле совсем одна, и когда тетушка Юлиана удалилась, чтобы вздремнуть, что она неукоснительно соблюдала после обеда, когда улегся шум внизу, в кухне и в ресторане, — не слышно было звона бокалов, серебро не стучало о фарфор, и на большой дом опустилась приятная тишина, я решилась стать по-настоящему дерзкой. Строптивой! Непослушной! Плохой! И отыскать наконец миниатюру леди Маргиты. Я решилась на непростительный проступок — рыскать в комнате другого человека. И вот я встала, прислушалась, что происходит в коридоре, прошмыгнула на цыпочках в соседнюю комнату и закрыла за собой дверь на щеколду.

Было без четверти три. У меня в запасе пятнадцать минут. Где же может быть шкатулка? Я хорошо ее знала. Это было маленькое произведение искусства — из белого шевро с золотым тиснением, изнутри обито голубым бархатом. Когда ее открывали, из шкатулки доносился таинственный сладкий запах марокканской смолы, виднелись многочисленные маленькие веера, все с крышками, а ручками крышечек служили блестящие круглые красные бусины — шлифованные богемские гранаты. Выглядели они восхитительно.

Но где она лежит? На своем месте ее не было. Эрмина прятала шкатулку? Пришлось искать.

Я открыла платяной шкаф. Ничего. Поискала в комоде. В застекленном шкафу за книгами. В обитых латунью напольных часах. В белой кафельной печи. В зольнике. В кровати под матрацами из конского волоса. За деревянным умывальным столиком. И наконец я нашла ее — под секретером, на паркете у самой стены.

Затаив дыхание, я села.

Открыла крышку. Она была там, миниатюра. На самом верху, как будто кто-то совсем недавно держал ее в руках. И теперь испугалась я. На картинке я увидела… себя. Леди Маргита была, правда, похожа на императрицу, но прежде всего она походила на меня. У нее было мое лицо. Мои глаза, мой нос, мой рот, мои высокие скулы, мой лоб, мой подбородок. Вот только брови были другие. Но если бы я свои выщипала, то портрет был бы точным.

Какой-то момент я думала, что мне это снится. Но тут я услышала тиканье напольных часов, жужжание мухи у окна… Стало быть, я бодрствую. Вот это открытие! Теперь я поняла других. Почему за венгерским ужином они уставились на меня, как на привидение. Почему называли меня Маргитой.

Я долго смотрела на тонкие черты. Венок на лбу — белые и лиловые цветочки. И точно такая же прическа, какую велела сделать мне тетушка Юлиана. Да, сюрприз тетушке удался на славу… Но кто она? Возлюбленная… генерала? Его возлюбленная подружка? Любимая соседка? Подружка юности? Спутница на охоте? Во всяком случае, то была высокопоставленная особа, поскольку сходство с нею должно было открыть мне путь к его сердцу и к его кошельку.

Но почему все в Эннсе ее знали? И как она попала в Бенгалию? И что там было с тигром? Тигр ее съел? Но не так она выглядела, меньше всего она была похожа на жертвенного агнца… Может, это тоже просто легенда, которую мне рассказывали, одна из тех непроницаемых загадок… может, Маргита все еще жива и забавляется до упаду где-нибудь вдали от этих мест…

Мне доставляло удовольствие держать в руках маленький овальный портрет в простой рамке красного золота. Он был написан с таким совершенством, что казалось, дышит. Я быстро перевернула его. Имени не было. Повертела портрет со всех сторон. Подписи нигде нет. Это произведение талантливого художника. Или, может быть, даже художницы, потому что лучшие миниатюры, как учила меня Эрмина, писали женщины. А дамы своих работ не подписывали. Горделиво выставлять свое имя на обозрение всего света женщине не подобало. Это привилегия мужчины.

Боже мой! Как бежит время. Почти три часа. Я быстренько положила картинку на место, на голубой бархат. Потом спрятала шкатулку туда, где нашла, и бесшумно пробралась обратно в свою комнату.

Подозрение, закравшееся во время венгерского ужина, превратилось в уверенность. Вот я и узнала, что к чему. Это был действительно великий день.

К тому же, в актовом зале меня ждал сюрприз. Габор шепнул мне об этом вчера после занятий. Да и пора уже. Целую неделю, с тех пор как мне запретили музицировать и у меня исчез повод спускаться к роялю, я страстно ждала от него весточки.

Правда, дважды ранним утром я находила письма, подсунутые под дверь моей комнаты. Одно письмо было чисто любовным. А в другом он сообщал, что вскоре мы сможем поговорить наедине, совсем одни. Без Эрмины, без его папа. Только я и он. Но где? И прежде всего… когда?

Время шло. Тридцать шесть отнять четырнадцать… остается двадцать два. Только двадцать два дня. А потом? Потом Габор с генералом уедут во Францию. В Сассето-ле-Мокондюи, к нашей императрице. И больше я Габора никогда не увижу.