Чтение онлайн

Но вслух не говорила, потому что при этих мыслях в её воображении возникали замки из красного гранита, сверкающее под солнцем море, лошади в пёстрых попонах и диковинные корабли. Куда мы поплывём с тобой, Бастьен, мой единственный?

Жизнь с жестокой ухмылкой отвечала — никуда! Вестей от Бастьена не было. Николетт оставалось только месить тесто, потрошить зайцев, прясть, кормить грудью Дени. Она не полнела, как другие замужние женщины, а сохла. Руки её огрубели от тяжёлой работы, лицо почти всегда было печальным. Красота Николетт становилась всё более тонкой и болезненной. Вечный дым от очага, солонина, сырые комнаты — откуда тут взяться здоровому румянцу?

«Ещё пять таких лет, и я превращусь в старуху», — с горечью думала она.

Окассен тоже постоянно пребывал в мрачном настроении. С наступлением осени из него словно ушли все силы и бодрость. В солнечные дни он оживлялся и немедленно ехал на охоту или в гости. А во время дождей становился просто невыносимым — раздражался по малейшему пустяку, орал на Николетт, а слуг осыпал затрещинами ни за что ни про что. Даже мать боялась его в такие дни.

Тёмными осенними ночами Окассена терзали кошмары. Он просыпался с криками, весь в ледяном поту, прижимался к Николетт, пересказывал ей свои жуткие сны. Пару раз ей даже приходилось среди ночи поить его успокоительными отварами.

Случилось, что в один из этих мрачных дней Окассен остался дома один. Мадам Бланка поехала навестить приболевшую жену своего брата Гийома, взяв с собой Николетт и двух старших детей. Дамьен Маризи отправился сопровождать дам, а Окассен отказался, сославшись на то, что в гостях «соберётся одно бабьё». На самом деле, его мучила сильная головная боль, но он сказал об этом только Николетт.

— Не говори матушке, — попросил он. — Она станет обсуждать это со своей роднёй, а те вечно вспоминают, как я родился весь синий и чахлый. Как будто это моя вина!

— Конечно, не скажу, — ласково ответила Николетт. — А ты выпей вот этого отвара и ложись спать в трапезной на лавке. Жилонна всегда на кухне, поэтому тебе будет не страшно.

Но едва хозяйки уехали, Жилонна ушла наверх, сортировать бельё и одежду перед стиркой. В кухне осталась Урсула. И уже через пять минут она перешла в трапезную, к Окассену.

— Ну, что? — раздражённо спросил он, почувствовав на себе её взгляд. — Чего тебе надо?

— Все ушли. Мы с тобой тут одни, — тихо сказала она.

Подошла ближе к очагу, у которого сидел Окассен. Опустилась на колени на оленью шкуру, лежащую у кресла.

— Уйди отсюда, — глухо произнёс Окассен. — Нечего тебе тут делать.

— А если так? — спросила она, положив ладони ему на бёдра.

И медленно повела их вверх. На губах её играла дерзкая улыбка, ресницы то затеняли глаза, то внезапно обнажали их пылкий блеск.

— Слушай, отстань по-хорошему, — вяло проговорил Окассен. — Я не хочу изменять своей жене.

— А тогда, в конюшне? Тогда это была не измена? — спросила Урсула, и уже потянула за шнурки на поясе его штанов.

Окассен шлёпнул её по рукам.

— Я уже исповедовался в том грехе. И мне его отпустили. Больше не хочу. А ты? Тебе не стыдно перед твоим музыкантом? Ты же его любила.

— Он хороший, — тихо ответила Урсула. — Но он не умеет, как ты.

Она вновь обхватила руками колени Окассена и заискивающе посмотрела ему в глаза:

— А Николетт не умеет, как я.

Окассен так и подскочил в кресле. Оттолкнул Урсулу ногой.

— Отвяжись ты от меня, ведьма! Лезешь, как сука в течке! Пошла вон, пока я тебе не врезал!

Урсула отскочила к двери. А пороге обернулась и бросила на Окассена такой злобный взгляд, что он содрогнулся.

— Она никогда не полюбит тебя, как я! Потому что на тебе чёрное проклятье, мои голоса так говорят! Да так тебе и надо!

Несколько дней спустя Окассен и Николетт сидели вдвоём у очага после обеда. За окнами лил дождь, но мадам Бланка всё— таки пошла со старшими внуками к сестре аббата, обещавшей испечь для детей сладкий пирог. Они нарядились в длинные плащи с капюшонами, поверх обуви натянули крестьянские кожаные калоши и удалились с радостными криками.

«Вот кому никогда не бывает тоскливо», — подумала Николетт, и лицо её осветилось нежностью. Она шила, а Окассен сидел неподвижно, глядя в огонь.

— Знаешь, я подозреваю, кто устроил эту штуку с цепью во время помолвки, — вдруг тихо сказал он.

— И кто же? — удивлённо спросила Николетт.

— Сама Урсула, — уверенно ответил он, поправляя дрова кочергой.

Николетт даже шитьё отложила. Взгляд её стал снисходительным, словно она говорила с ребёнком.

— Бог с тобой! Сам подумай, зачем ей пугать собственное дитя? Да и цепь у неё украли на свадьбе.

— Никто у неё ничего не крал, сама, наверное, спрятала, — сквозь зубы процедил Окассен.

— И сама себя ударила ножом в спину, так, что ли?

Окассен помолчал. По лицу его скользили чёрные тени и красные отсветы от огня. Из-за этого казалось, что он то ли гримасничает, то ли морщится брезгливо.

— Если честно, ножом-то я её подколол, — не глядя на Николетт, пробормотал он.

— Ты? Зачем?!

Окассен вздохнул, бросил на жену быстрый взгляд и снова уставился в огонь.

— Я заметил, что она пошла в дом. И заподозрил, не затевает ли она чего дурного. Я, знаешь ли, не доверяю ей. Она настоящая ведьма, хотя вы все мне не верите... Смотрю, она зачерпнула совком холодной зоны из очага и понесла её наверх.

— А зачем зола? — вся похолодев, спросила Николетт.

— Помнишь, отец Рок рассказывал, что ведьмы сыплют золу или льют воду под двери комнаты, где хотят отбить мужа.

Впервые за всё время разговора Окассен повернулся лицом к Николетт. А та вся дрожала от недоверия и ужаса.

— Кого же она хочет отбить?

— А то не понимаешь? Меня.

— Тебя?! — испуганно вскрикнула Николетт.

— Неужели ты не замечаешь? — нервно сцепив пальцы, спросил Окассен. — Она бегает за мной. Сама лезет, как уличная шлюха.

Николетт протестующе вздохнула руками. Но Окассен, не глядя на неё, продолжал:

— Ну, вот она пошла с золой наверх, а я ударил её бутылкой по голове. Потом кольнул кинжалом в спину, чтобы подольше провалялась. И цепи на ней тогда уже не было.