Чтение онлайн

Воображение Николетт поразил бронзовый поднос с чеканкой, изображающей рыцаря и девушку в сарацинском наряде.

— Это Окассен и Николетт? — спросила она торговца. — Правда ведь, Окассен и Николетт?

— Ей-богу, не знаю, как их зовут, мадам, — ответил тот. — Я достал этот поднос у бродячего разносчика.

— Хочешь, я куплю его тебе? — спросил Окассен. — Он недорогой.

— Лучше купи игрушек детям, — ответила она.

Окассен выбрал костяную погремушку для Дени, а Роберу — красный с золотом мячик.

— И это, — сказала Николетт, указав пальцем на деревянную куколку в пёстром платье.

Окассен сделал недовольную гримасу, но купил.

На обратном пути они заехали в городскую церковь. Николетт изумлённо рассматривала красочные фрески, статуи в вышитых мантиях, сияющие витражи. Вот это настоящий дом Божий, не то что убогая церквушка в Витри с протекающей крышей! Окассен искал глазами изображение Иоанна Крестителя, который считался его святым патроном. Мадам Бланка нашла нужную статую и повела сына через толпу.

Николетт продолжала любоваться красивым убранством храма. Её внимание привлекла фреска, изображающая мученика, утыканного множеством стрел.

— Кто это? — спросила она у служки.

— Святой Себастьян.

Услышав имя, Николетт сразу же поставила свечу и прошептала одними губами, побыстрее, чтобы никто не заметил: «Прошу, сохрани Бастьена живым, здоровым и невидимым! Сейчас и всегда, сколько бы лет ни послал ему Господь».

Потом она прошла через толпу к Окассену. Он уже поставил свою свечку и, крестясь в последний раз, проговорил:

— И чтобы у нас каждый год рождалось по ребёнку.

— Вот дурачок! — сказала мадам Бланка, когда они по пути домой делились впечатлениями от церкви. — Чем мы такую ораву кормить-то будем?

— Бог даст день, Бог даст пищу. Так в писании говорится, матушка, — возразил Окассен.

Николетт не вмешивалась в их спор. Блуждала мечтательным взглядом по крышам, башенкам и ясному осеннему небу, думала о своём.

Турнир состоялся на другой день с утра. Дамам де Витри пришлось занять места в предпоследнем ряду зрителей, поскольку они относились к мелкопоместной, а значит, небогатой знати. Мадам Бланка недовольно морщилась и говорила, что прежде, когда она приезжала сюда с мужем, они получали места в середине. Но Николетт подумала, что эти места даже лучше, чем в центре — высоко, и всё видно. Зрелище показалось ей захватывающим, но жутковатым — слишком уж она переживала за каждого рыцаря, которого выбивали копьём из седла.

— Да что тут страшного, дочка! —усмехнулась мадам Бланка. — На турнирах давно не убивают, не ранят. Разве что ушибутся, когда с коня падают.

Но Николетт всё равно пугалась за каждого и восторгалась, когда знатные дамы бросали рыцарям свои шарфы или платочки. Правда, как она заметила, ни одна не одарила таким знаком внимания своего супруга, только чужих мужчин.

— Так принято, — пояснила ей свекровь. —Считается, что такое ухаживание возвышенно и красиво. За ним ведь не стоит никакого греха, только платоническая любовь.

Окассен выступал почти в самом конце. Мгновенно вышиб своего противника из седла и предложил ему бой на мечах. Но тот отказался, ссылаясь на то, что при падении отбил себе бок. Окассен сорвал шлем и крикнул, повернувшись к тому ряду, где сидела Николетт:

— Во славу моей супруги, мадам Николетт де Витри!

Зрители аплодировали, но переглядывались недоумённо. Посвящать победу в поединке собственной жене? Как странно! Николетт поймала на себе несколько любопытных взглядов. Мужчины смотрели примерно так, как обычно пялился на неё маркиз де Гюи. А на женских лицах она заметила смесь пренебрежения и зависти. И Николетт подумала, что лучше бы Окассен промолчал, как прочие рыцари, у которых не было «дам сердца». Зачем привлекать к себе такое неприятное внимание?

Если бы Окассен в одиночку явился на парадный обед в герцогском дворце, он получил бы место где-нибудь за дальним столом для бедных и безземельных рыцарей. Но мажордом увидел Николетт, растерялся и поспешил за разъяснениями к самому герцогу.

—Эта блондинка в голубом? — спросил тот, посмотрев с балкона.

Лицо его приняло такое ошеломлённое выражение, точно он увидел чёрную лилию или снег в июле.

— Право, не знаю, чья она. Впервые вижу.

—Её муж — некий шевалье де Витри из графства Брешан. Одеты они оба убого, но я подумал...

—Верно, Флери, этой даме не место за нижним столом. Бог мой, я даже при королевском дворе не видел подобной красоты. Устройте их за средним столом и разузнайте, кто они такие.

Потом к Николетт проявила интерес молодая герцогиня Ангулемская, краем уха услышавшая имена, которыми называли друг друга молодые супруги. Сначала, впрочем, она подумала, что они — брат и сестра, но потом уловила недвусмысленную часть разговора.

—Ни с кем из мужчин не разговаривай, слышишь? Только с дамами.

— А если кто-то сам заговорит со мной? Молча хлопать глазами? Это же неприлично, Окассен!

— Мне наплевать на приличия. Моя жена должна делать то, что я приказываю. Никаких разговоров с мужчинами, никаких танцев. Или так, или мы сейчас же уедем отсюда.

— Хорошо.

— Ну, не дуйся, Николетт! Ты же знаешь, какой я ревнивый.

Герцогиня Ангулемская не выдержала и с любопытством спросила:

— Простите, господа, я не ослышалась? Ваши крещёные имена, действительно, Окассен и Николетт?

Подруги герцогини, пять или шесть роскошно разодетых дам, с любопытством уставились на молодых супругов. Николетт оробела от одного вида красавиц, окружённых сиянием золота, рубинов и бриллиантов. А Окассен поднял подбородок и надменно произнёс:

— Да, это так. А что вас удивляет, мадам, разве это не христианские имена?

От его ледяного голоса дамы даже попятились испуганно. Но герцогиня Ангулемская была смелой женщиной. Говорили, что как-то она сама, в отсутствие мужа, подавила крестьянский бунт, причём, действуя одними лишь уговорами.

—Что вы, мы имели в виду совсем другое! — с очаровательной улыбкой произнесла герцогиня. — Дело в том, что ваши имена — из знаменитого рыцарского романа. Значит, вы с супругой были помолвлены прямо с рождения?

— Да! — так же высокомерно ответил Окассен и, взяв жену под руку, увёл прочь от любопытных дам.

Герцогиня Ангулемская весело глянула на подруг.

— Вы видели, каковы манеры?

Дамы тотчас дали волю языкам. Они предполагали, что красавицу насильно выдали за этого невоспитанного грубияна. Может, он вообще похитил её у благородных, но бедных родителей?